1983 > Вопросы литературы, Москва, 1983, № 2, с. 177–182.

Большую часть своего жизненного и творческого пути Генри Джеймс (1843–1916) прошел в XIX веке. Его книги сыграли немаловажную роль в процессе становления реализма в американской литературе, в поисках новых средств выразительности. Однако на рубеже веков эта роль осознавалась лишь немногими проницательными читателями. В полной мере Джеймс был открыт именно ХХ веком. Искания Джеймса-прозаика оказали воздействие на таких разных писателей нашего столетия, как Джозеф Конрад и Джеймс Джойс, Эдит Уортон и Марсель Пруст, Уилла Кэсер и Вирджиния Вулф. Огромное влияние Джеймса на прозу и теоретико-литературную мысль Западной Европы и Америки — непризнанный факт.

Интерес к творчеству американского писателя в нашей стране имеет более чем столетнюю историю. В 1870–1890-е годы русские журналы весьма активно печатали переводы его произведений. Затем на протяжении шести десятилетий наследие писателя было оттеснено у нас на периферию читательских интересов новыми именами и новыми книгами. Однако прошло время, и на книжные полки встали новые издания художественной прозы Джеймса на русском языке. Малоизвестной остается в нашей стране другая важная часть наследия писателя — его размышления об искусстве слова и историко-литературные очерки.

Название предлагаемой подборки — «Генри Джеймс. О литературе» — несомненно, шире ее содержания. Собрание литературно-критических и литературоведческих сочинений Джеймса составило бы несколько томов. Вступив на поприще литературного рецензирования в 1864 году, писатель не оставлял его почти до конца своих дней; и даже переехав в Старый Свет, сотрудничал в нескольких американских журналах. В 1878 году он опубликовал книгу «Французские поэты и романисты», а год спустя очерк жизни и творчества Н. Готорна; в 1888, 1893, 1908 и 1914 годах вышли новые книги его критических эссе. Многие сокровенные мысли о литературном творчестве и о собственных исканиях писатель изложил в предисловиях к своим романам и рассказам, написанных для нью-йоркского издания, к двадцатишеститомному собранию, выходившему в 1907–1909 годах.

В огромной литературе о Джеймсе, существующей на Западе, немало страниц посвящено исследованию теоретико-литературных и литературно-критических высказываний писателя. При этом большинство авторов видят в Джеймсе знатока «грамматики прозы», полагая, что американского прозаика занимали прежде всего вопросы повествовательной техники. Действительно, над этим кругом вопросов Джеймс много размышлял и как романист-практик, и как эссеист. Но при этом нельзя упускать из виду и то обстоятельство, что его волновали и более кардинальные эстетические и теоретико-литературные проблемы, что с годами у него сложилась определенная система взглядов на литературу как искусство слова, на ее отношение к действительности, на задачи художника. Быть может, Джеймс, в отличие от профессиональных эстетиков и теоретиков литературы, не оставил стройного свода эстетико-литературных принципов, но он отнюдь не был лишь теоретиком литературной техники. Во множестве его статей, эссе, предисловий, писем творческое кредо Джеймса развертывается в целый ряд взаимосоотнесенных положений.

«В искусстве и литературе не достигнешь ничего значительного, если у тебя нет идей общего характера». Эта мысль, изложенная в афористической манере в записных книжках писателя, является краеугольным камнем системы его взглядов на литературу и искусство. К такому убеждению Джеймс пришел еще будучи молодым: рецензируя в 1866 году роман Э. Троллопа «Поместье Белтон», он подверг его резкой критике, так как в книге «не было серьезных идей», что, по мнению рецензента, «несовместимо с главными функциями литературы». Требуя от художника осмысления жизни, а подчас даже философичности, молодой Джеймс (не без полемических издержек) обрушивался на поздние произведения самого «великого наблюдателя и великого юмориста» Диккенса. Впоследствии, когда позади остался период самоутверждения и улеглись полемические страсти, американский писатель не раз возвращался к этой мысли.

В теоретических суждениях Г. Джеймса, как и в его лучших художественных произведениях, нельзя не заметить, какое значение придает он такому фактору, как знание и понимание писателем описываемой реальности. Настоящее искусство, по мысли создателя «Женского портрета», собирает свой материал «в саду жизни», и только там. «…Основной задачей романа, — писал он в статье «Альфонс Доде» (1883), — является воспроизведение жизни». Отнюдь не игнорируя роль воображения в художественном творчестве, Джеймс сознавал, сколь важно, чтобы не был грубо перерезан «канат», связывающий «воздушный шар жизненного опыта» с земной твердью.

Многим читателям импонировало и импонирует недоверие автора «Родрика Хадсона» и «Трагической музы» к буржуазному «истеблишменту», законы которого всегда были враждебны вдохновенному творчеству. В литературной эссеистике Джеймса отразилось его предельно серьезное отношение к искусству, нежелание поклоняться «идолам рынка» и следовать недолговечным прихотям литературной моды. Выраженная с особой силой в «Уроке мастера» мысль о высокой ответственности художника перед искусством проходит также через многие литературно-критические эссе писателя. Неискренности и бездумного «нравоописательства» Джеймс не мог простить даже именитым литераторам. Истинных мастеров описания нравов и обычаев своей эпохи (в этот ряд попали Филдинг, Теккерей, Готорн, Тургенев, Джордж Элиот) называл он «историками», вкладывая в это слово высокий смысл.

Еще в 1870-е годы, находясь в Париже, американский прозаик назвал «абсурдным» девиз «искусство для искусства». Его весьма удивляло в ту пору, что в кругу «внуков Бальзака» (а к ним он причислял Флобера и писателей его «кружка», в частности Доде, Мопассана, Золя) никогда не обсуждался вопрос об отношениях искусства и морали, о нравственных уроках большой литературы.

Не случайно первым романистом своего времени был для Джеймса его старший друг Тургенев. Четкость нравственных позиций наряду с прекрасным знанием реальной жизни и поразительной искренностью привлекали Джеймса в книгах русского писателя, которые основательно повлияли на ценностные ориентации создателя «Дейзи Миллер». Уроки Тургенева были важны не только для молодого Джеймса, к ним американский писатель обращался и впоследствии, размышляя о задачах романиста и возможностях романной формы. Называя Тургенева «романистом романистов», Джеймс, отдававший «великому русскому» пальму первенства среди романистов своего времени, не вкладывал, однако, в это понятие оценочного смысла, как полагают некоторые исследователи. Имелось в виду то обстоятельство, что на книгах Тургенева могли учиться другие романисты. Заметим, что в одной из своих статей о Флобере Джеймс аналогичным образом называет Флобера «писателем писателей», а Шелли — «поэтом поэтов».

XX век часто называют веком романа в художественной литературе. В напряженных спорах о судьбах романа, о новых путях его развития, о многочисленных его разновидностях теоретики литературы, принадлежащие к разным школам, а также видные романисты нередко обращаются к теоретическому наследию Джеймса, называвшего роман «великой формой» и предрекавшего ему большое будущее. Искусство романа в высшей степени интересовало Джеймса — теоретика и критика.

Сюжетным и проблемным центром романа американский прозаик считал характер, и прежде всего характер центрального персонажа. Характер, по его мнению, обусловливал действие; в характере было заложено «зерно сюжета». В джеймсовской концепции соотношения действительности и обязательно отображающего ее искусства ключевое место отводилось характеру как носителю определенного опыта и определенного сознания. «Сосуд опыта», «сосуд сознания» — такими метафорами в разном контексте оперировал Джеймс, рассуждая о характерах персонажей своих зрелых романов.

Своеобразное понимание и тщательная разработка характера сделали автора «Женского портрета» одним из пионеров углубленного психологизма в реалистической прозе рубежа веков на Западе: в его лучших книгах характеры отличаются ювелирной точностью психологического рисунка. Как известно, Джеймс немало сделал для расширения возможностей и большего разнообразия форм безличного повествования в художественной прозе. С именем писателя связывают осмысление категории «точка зрения» и ее важности для романиста. Стремление к «объективности» повествования привело Джеймса к отказу от позиции «всеведущего романиста», на смену которому приходит последовательно выдержанная «точка зрения» как на события внешней жизни, так и на «диалектику души» персонажа. Теоретические рассуждения Джеймса делают еще более очевидным факт, что эта тенденция не была стремлением к формалистическому изыску; она была вызвана стремлением к большей точности в воспроизведении характеров и жизненных ситуаций. Жизненность новаций Джеймса была доказана успешным развитием этой тенденции в прозе нынешнего столетия.

Уделяя много внимания проблемам литературного мастерства, Джеймс-эссеист никогда не видел в мастерстве стилиста самодовлеющей ценности. Исповедуемый им принцип единства материала и формы в искусстве своеобразно преломляется в понимании необходимости соблюдения пропорций между тем, что автор книги хочет сказать читателю, и объемом произведения. Многословия Джеймс не прощает даже таким мастерам, как Жорж Санд, Энтони Троллоп или Томас Гарди, противопоставляя им Диккенса, Теккерея и Джордж Элиот — писателей, «умевших ожидать вдохновения», и рекомендуя лаконичные рассказы Мериме как учебное пособие для молодых прозаиков.

Понятием «пропорции» Джеймс пользовался и при анализе структуры отдельных произведений — как собственных, так и тех, что вышли из-под пера других писателей. Так, критикуя Золя и некоторых его современников за отсутствие «чувства пропорции», Джеймс опять-таки рассуждает не только и не столько о литературной технике. Соблюдение пропорций в строении литературного текста является для писателя признаком существования произведения как художественной целостности. За таким желанным для всякого художника творческим результатом стоит, как правило, огромный талант и огромная работа, производящая на Джеймса особенно сильное впечатление в тех случаях, когда очевидно борение двух полярных начал: реального и романтического, силы воображения и журналистски точного знания жизни, утонченности формы и грубости жизненного материала.

С другой стороны, под воздействием Тургенева, равно как и традиций англоязычной литературы, Джеймс не раз скептически отзывался о французской литературной традиции, ставящей во главу угла «архитектуру» — композиционную и стилевую завершенность произведения. Впрочем, как бы ни удалялся автор «Послов» (во всяком случае, в своих декларациях) от этой линии, он в то же время не избежал ее притягательного воздействия.

Противоречивость Джеймса-критика в понимании вопросов художественной целостности произведения легко проследить на его отношении к романам Толстого и Достоевского. С одной стороны, он не принимал некоторой, с его точки зрения, композиционной аморфности, невыстроенности «Войны и мира» и книг Достоевского, но, с другой — он вовсе не склонен был недооценивать значения этих книг, понимая истинный масштаб мысли и мастерства великих русских романистов, «ранг их гения».

Наличие определенных противоречий в теоретических построениях Джеймса отнюдь не перечеркивает их значения, которое определяется прежде всего четкостью и взаимосоотнесенностью критериев, с которыми подходил он к анализу и оценке литературных явлений. Его теоретическим очеркам и зрелым критическим этюдам присуща литературоведческая основательность и концептуальность, выраженные при этом в неповторимой индивидуальной манере. Читатель заметит, например, пристрастие эссеиста к широким аналогиям, вызванное желанием поставить писательскую судьбу и отдельное произведение в историко-культурный контекст.
«Его интеллект был настолько утонченным, что ни одна идея не могла туда проникнуть», — иронически писал Т.-С. Элиот о Джеймсе, считая его критические эссе «малоудачными». Точка зрения Элиота «не прижилась» в нашем веке; теоретико-эстетические и литературно-критические суждения романиста прочно вошли в литературный обиход.

Трудно согласиться с теми авторами, которые противопоставляли Джеймса-прозаика Джеймсу-теоретику, кому бы из этих «двух Джеймсов» ни отдавалось предпочтение. Творческие поиски писателя и его раздумья о литературе неразрывно связаны между собой. Ответы на многие вопросы, которые можно назвать литературоведческими, были поистине выстраданы Джеймсом в ходе его художественной практики.

За многими его оригинальными суждениями, вошедшими в хрестоматии по теории литературы, стоят годы и годы напряженного творчества. Принципы подхода к произведению вырабатывались и корректировались писателем в собственной творческой лаборатории, и это тоже способствовало тому, что его эссе и предисловия, статьи и рецензии до сих пор не утратили своей ценности.

Предлагаемую подборку открывает эссе «Критика», в котором писатель наиболее четко излагает свой взгляд на задачи литературной критики и обнаруживает (часто, так сказать, «от противного») свое понимание специфики художественного мышления. Во втором разделе собраны отдельные эссе Джеймса о европейских писателях XIX века и рубежа веков. Третий раздел составляют фрагменты из предисловий прозаика к своим собственным произведениям.