1984 > Образ героя — образ времени. Межвуз. сб. научн. трудов. — Воронеж, 1984. — С. 20–28.

Проблема, вынесенная в заголовок статьи, может, на первый взгляд, показаться надуманной. О каком времени как объекте изображения в ошеломившем современников первом романе Л. Стерна может идти речь? Разве не противостояла эта более чем странная книга романам Дефо, Ричардсона, Филдинга, молодого Смоллетта — романам, в которых непосредственно «отразился век»? Не от этого ли произведения пошла далеко идущая традиция делать предметом непосредственного изображения в литературе не объективную реальность, а сложный процесс творческих поисков художника?

За «Тристрамом Шенди» закрепилась репутация «романа о романе», романа о том, как пишется роман, наконец, «романа о творческом воображении»². Внутренний мир первого романа Стерна представляется многим исследователям «замкнутым»³, «миром с радиусом в четыре мили»⁴. Реальное время присутствует в этом мире, казалось бы, лишь постольку, поскольку Вальтер Шенди по первым воскресеньям каждого месяца заводит часы.

Безразличие к реальному, историческому времени подчеркивается на многих страницах «Тристрама Шенди». К примеру, в девятнадцатой главе восьмого тома капрал Трим, пытаясь рассказать историю о короле Богемии и семи его замках, хочет ее датировать, но наталкивается на безразличие своего хозяина к точным датам:

— Это было, с позволения вашей милости, незадолго до того, как перевелись на земле великаны; но в каком году от рождества Христова?..

— Я бы и полпенса не дал за то, чтобы это узнать, — сказал дядя Тоби.

— Всё-таки, с позволения вашей милости, история от этого как-то выигрывает.

— Ведь это твоя история, Трим, так и украшай ее по твоему вкусу; а год возьми любой, — продолжал дядя Тоби…⁵

Однако внимательное прочтение романа заставляет убедиться в том, что нарочитое пренебрежение хронологией (равно как и пародийное осмеяние⁶ традиции соблюдения хронологии) носит скорее показной характер, являясь данью литературной полемике.

«…Хотя Стерн так резко насмехается над принципом хронологической последовательности в художественной прозе, — пишет А. Мендилов, — он удивляет нас аккуратностью во всем, что касается дат…»⁷. Действительно, прозаик — пусть и с пародийным заданием — сообщает нам точную дату зачатия Тристрама («в ночь с первого воскресенья на первый понедельник марта, лета господня 1718»⁸), дату его рождения (5 ноября 1718 г.), точное число лет, потраченных на ученье, год его поездки в Данию (1741) и т. д. Датируются не только этапы жизни героя, но и, казалось бы, второстепенные события: прегрешение тетушки Дины с кучером (1699), заключение брата Трима в тюрьму инквизицией (1704), смерть Лефевра (1706), женитьба Обадии (1712), рождение его первенца (1713), появление коров в «потешных» сооружениях дяди Тоби (1718) и прочие инциденты в таком же роде. Обилие дат не позволяет читателю полностью абстрагироваться от времени того мира, что находится вне Шенди-Холла, — от времени исторического.

Исследователями давно установлено, что в точные исторические рамки укладываются все события, описанные или упомянутые в анализируемом романе Стерна: от осады Намюра весной 1695 г. до 12 августа 1766 г. — самой поздней временной точки в жизни зрелого Тристрама, Тристрама-повествователя. Впрочем, первую границу нельзя считать абсолютно точной, если речь идет обо всех персонажах романа и тем более об их предках. Так, читатель узнает из третьего тома, что двоюродный дед Тристрама, мистер Гаммонд Шенди, был причастен к заговору герцога Монмута — реальному событию английской истории, происшедшему в 1685 г. В других местах романа вспоминаются осада Лимерика (1690 г.), в которой принимали участие дядюшка Тоби и капрал Трим, и состоявшееся 29 июля 1693 г., «за два года до дела под Намюром»¹⁰, сражение при Ландене, в ходе которого Трим получил мушкетную пулю в колено, что сделало его непригодным для дальнейшей военной службы.

В упоминаемые по традиции рамки попадает также целый ряд исторических дат и событий, непосредственно не связанных с жизнью семейства Шенди и их круга, но в той или иной связи указанных Стерном. Это, например, год разрушения Дюнкерка (1713) или, допустим, бой под Виннендалем (1708 г.) — не очень значительный момент в ходе войны за испанское наследство. Наряду с такими вехами, объяснение которым можно найти в книгах по европейской истории, в романе много дат, связанных исключительно с личной историей действующих лиц. Так, к примеру, разрушение Дюнкерка ставится в один ряд с «окончанием дядиной кампании восемнадцатого года»¹¹. Читатель легко догадывается, о какой кампании идет речь, — о той игре в войну, которую затевают Тоби Шенди и его слуга Трим.

Выстроенные однолинейно, эти разнородные события и даты можно при аналитическом рассмотрении романа перестроить в два ряда. Один ряд, составленный из общеизвестных исторических моментов, можно условно назвать внешнеисторическим; в отличие от другого ряда — назовем его внутренним, или шендианским, — составленного исключительно из вех жизни героев романа. В связи с такой перестройкой неизбежно возникает вопрос о характере связей между этими рядами, о том, как они соотносятся в романе Стерна.

Как показал опыт изучения «Тристрама Шенди», трудно уберечься от крайностей, отвечая на этот вопрос. Так, К. Рикс с полной уверенностью пишет, что время войн с Францией (1689—1697 гг. и 1702—1713 гг.), живо обсуждаемых дядей Тоби, и является основным временем, организующим художественную целостность романа¹². Более популярна другая точка зрения, исходящая из уже упоминавшейся концепции «замкнутости» шендианского мира, над которым историческое время якобы невластно. Думается, что оба этих взгляда являются крайностями, порожденными игнорированием разнородности тех событий, которые преподносятся в романе, если не в описаниях, то хотя бы в многочисленных ассоциациях¹³.

А. Мендилов, выделяющий в книге Стерна «хронологическое» и «психологическое» время, пишет о событиях внутреннего, или шендианского, ряда: «Многие из этих происшествий, особенно те, что связаны с дядей Тоби, могут быть выверены по историческим событиям...»¹⁴. Это утверждение в значительной мере справедливо, хотя нельзя не признать, что Стерн далеко не всегда «выверяет» таким образом историческую хронологию фабульных элементов.

Между внешнеисторическим и шендианским рядами событий в романе складывается весьма нестандартное соотношение. Они отнюдь не взаимно однозначны, и объясняется это обстоятельство не только большей репрезентативностью шендианского ряда событий в произведении. Многие элементы биографии Тристрама или дядюшки Тоби действительно могут быть выверены исторически, но сделать это может не кто иной, как читатель. Писатель же скорее склонен вести обратную сверку: выверять датировку исторических событий по сообщенным или обсуждавшимся ранее моментам биографии персонажей.

Так, например, приступая в шестой главе шестого тома к изложению истории Лефевра, Стерн пишет: «Однажды, летом того года, когда союзники взяли Дендермонд, то есть лет за семь до переезда отца в деревню, и спустя почти столько же лет после того, как дядя Тоби с Тримом тайком убежали из городского дома моего отца в Лондоне, чтобы начать одну из превосходнейших осад одного из превосходнейших укрепленных городов Европы...»¹⁵. Тем самым делается допущение, что читатель может и не знать того реально-исторического факта, что Дендермонд был взят союзниками в 1706 г., но уж год переезда Вальтера Шенди в деревню ему прекрасно известен (из предыдущих томов), и от этой даты читатель может вести отсчет.

Примеров такого рода обратного отсчета в романе Стерна можно отыскать множество. Причины описанного явления коренятся в самом методе Стерна. Внутренний мир героев интересует писателя значительно больше, чем проблемы мировой истории; «конек» человека — будь то философствования Вальтера Шенди или фортификационные работы его брата — представляет для романиста первостепенный интерес. В мире, созданном пером Стерна, важна не война за испанское наследство, а та война, в которую играют дядюшка Тоби и капрал Трим. Именно по этим камерным, сугубо личным, подчас забавным случаям выверяется романистом время собственно исторических событий. Что же касается читателя, то он способен осмыслить и обратную связь этих событийных рядов, вписывая тем самым поразительно нестандартную жизнь Шенди-Холла в рамки исторического времени.

Кроме конкретных событий и дат, в романе вспоминается множество имен и названий, принадлежащих времени Стерна. Много раз фигурирует в романе имя Джона Локка, с философией которого генетически связаны разные направления в английской просветительской мысли. Несколько раз вспоминается знаменитый актер Дэвид Гаррик — друг Л. Стерна: «дорогой друг Гаррик», — обращается к нему повествователь в двадцать девятой главе шестого тома. Дважды упомянут художник Джошуа Рейнольдс, написавший, как известно, портрет Стерна. В девятой главе второго тома автор ссылается на трактат У. Хогарта «Анализ красоты» и советует своему читателю прочесть это сочинение. В первом томе встречаем имена Кандида и Кунигунды — героев философской повести Вольтера, появившейся лишь в 1759 г., т. е. в ту пору, когда Стерн работал над первым томом «Тристрама Шенди»¹⁶.

Чрезвычайно любопытна содержащаяся в четвертом томе насмешка над Семюэлом Джонсоном («то отверстие на фуфайковых штанах, для которого, к стыду нашего грубоватого языка, нет ни одного целомудренного слова во всем словаре Джонсона»¹⁷), явившаяся контрвыпадом против знаменитого ученого, весьма нелестно отозвавшегося о языке первых томов стерновского романа.

Упоминаются в романе и другие имена реально существовавших в то время людей: будь то врач Р. Манингем или книгоиздатель Дж. Додели, доктор Дж. Маккензи, чья книга «История здоровья» вышла в свет в 1758 г., или актер Л. Риккобони, математик И. Бернулли, или один из основателей методизма Дж. Уитфилд. В девятом томе в ироническом контексте вспоминается труд глостерского епископа У. Уорбертона, с которым Стерн был знаком; в семнадцатой главе того же тома встречаем мы имя Жан-Жака Руссо, который в 1766—1767 гг. жил в Англии, пользуясь некоторое время покровительством друга Стерна — философа Д. Юма. Упоминание всех этих имен несет указания на эпоху — на время зрелого Тристрама Шенди и его создателя.

«...Ища в творчестве Стерна прежде всего признаки сентименталистского новаторства, — замечает А. А. Елистратова, — мы зачастую слишком поспешно отвлекаемся от вольнодумной реалистической просветительской сатиры, которая играет столь важную роль в "Тристраме Шенди"»¹⁸. Действительно, «дух времени» обнаруживает себя в просветительско-сатирической направленности романа Стерна.

Просветительский критицизм дает себя знать и в рассыпанных по роману рассуждениях об искусстве, в тонких насмешках над невежеством. Совершенно очевидно, что Стерна заботит положение писателя в современном ему мире — положение часто незавидное, что было известно романисту на собственном опыте. Трудно оспаривать утверждение большого знатока творчества Стерна И. Е. Верцмана: «Герои романа Стерна не знают жестоких законов борьбы за существование...»¹⁹. Но если «заглянуть» за хронологические рамки событий, связанных с игрой дяди Тоби в войну или с рождением заглавного героя, то можно заметить, что суровые законы жизни хорошо известны зрелому Тристраму и его создателю, с уст которого в восьмом томе срывается признание о бедственном положении: «Разве не довольно тебе того, что ты кругом в долгах, что десять возов твоего пятого и шестого тома до сих пор еще не распроданы и что ты истощил почти все свое остроумие, придумывая, как их сбыть с рук?..»²⁰.

Но это бедственное, едва ли не трагическое (учитывая болезнь) положение автора в мире, далеко не столь идиллическом, как Шенди-Холл, не мешает ему так же едко посмеяться над кардиналом, мочившимся «как простой певчий». И это не только комическая реакция на смехотворную позу и отнюдь не проявление нетерпимости англиканского пастора к католическому кардиналу. Достаточно вспомнить включенное в седьмой том небольшое «сентиментальное путешествие» по континентальной Европе с язвительными намеками на запретительные акции католической церкви, с упоминанием об иезуитской коллегии и т. п., чтобы понять, что человек своего, вольнодумного века, Стерн воспринимает религиозный фанатизм как явление анахроничное, эмблемами которого могут быть часы Базельского собора или безымянный кардинал.

Социально-критический взгляд Стерна распространяется не только на континентальные страны. Очень красноречивы, например, замечания о «нашем правительстве», которое «вертелось на своих петлях» (двадцать вторая глава второго тома), или намек в первой главе восьмого тома на «некоторые другие хорошо мне известные страны», где можно сажать капусту «хладнокровно, осмотрительно и канонически» (многозначная метафора!). К родине Стерна и его героя относится, несомненно, и такое, не требующее комментариев, замечание: «...Я бы только желал, чтобы эпоха моего зачатия... была немного иной». Не время зачатия, а именно эпоха!²¹

Социальный критицизм автора «Жизни и мнений Тристрама Шенди» скрывается часто под маской иронии. В двенадцатой главе третьего тома Стерн прибегает к перифрастическому указанию на Англию — «в этой нашей стране свободы», — и перифраз этот, безусловно, ироничен²². Диапазон объектов иронии в «Тристраме Шенди» необычайно широк. Сюда попадает даже само просвещение (learning) — род деятельности, высоко ценимый во времена Стерна. Что же касается автора «Тристрама Шенди», то он, иронизируя над суесловием по поводу и вокруг просвещения, доводит важную идею до абсурда в сугубо полемических целях. Увидеть здесь (в двадцать первой главе первого тома) насмешку над знанием и его распространением — значит не заметить «тотальной» иронии романиста. Если Тристрам Шенди ироничен по отношению ко всему миру, то Стерн ироничен и по отношению к Тристраму²³. Ироническое переосмысление мира, пропущенного через сознание героя, — еще один канал, по которому современный автору мир проникал в его причудливую книгу.
Отталкиваясь от метода своих непосредственных предшественников (и прежде всего Филдинга), Стерн не только не называет свою книгу «Историей», но и, что весьма необычно для романиста XVIII века, крайне редко прибегает к самому слову «история». Тем более интересны случаи его употребления.

«...Скажу вам, что это за книга, — рекомендует автор в начале второго тома свое сочинение читателю. — Это история. История! Чья? Чего? Откуда? С каких пор? Не горячитесь. Книга эта, сэр, посвящена истории (и за одно это ее можно порекомендовать каждому) того, что происходит в человеческом уме...» [24].

Признание довольно откровенное: происходящая за пределами человеческого сознания история как будто бы совершенно безразлична Стерну. Однако это безразличие мнимое.

В других томах автор сетует на то, что историограф не может «погонять свою историю, как погонщик погоняет своего мула», шутит по поводу неправомерности пользования метафорами в истории, всякий раз невольно обнаруживая свое далеко не равнодушное отношение к истории, не укладывающейся ни в рамки индивидуального сознания, ни в границы Шенди-Холла.

Отнюдь не каждое событие в жизни героев может быть точно «прописано» в истории. Более того, Стерн оказывается противником примитивной историчности и не прочь посмеяться над нею. Так, в первом томе писатель помещает вымышленную докладную записку докторов Сорбонны, приведя даже «точную» дату их собрания — 10 апреля 1733 г. О дяде Тоби сказано, что он заметил косые зигзаги апрошей на кафтане брата в 1718 г. Но подобные пародийные акценты не отменяют тех отношений между шендианскими событиями и объективно-исторической реальностью, о которых шла речь выше.

Связь Шенди-Холла и его обитателей, столь далеких, казалось бы, от Англии середины XVIII века, с реальным миром не могла укрыться даже от самых неискушенных читателей. Одна из таких любительниц литературы, некая миссис Ф., даже спрашивала в своем письме, «одинокий ли человек Тристрам Шенди» [25]. В том, что наивная читательница поверила в реальность Тристрама-повествователя, отождествив в своем восприятии рассказчика и автора, виновато не только ее воображение, но и, конечно же, Стерн, заставивший поверить в реальность зрелого Тристрама как современника своих читателей.

Приведем другой пример читательской реакции на книгу Стерна. Протеже лорда Монтегью, бывший раб Игнациус Санчо, попросивший Стерна публично высказать свое отношение к рабству, впоследствии написал романисту письмо, в котором благодарил его за осуждение рабства в одной из проповедей и с восторгом отзывался о персонажах «Тристрама Шенди» — дядюшке Тоби и Триме [26]. Не желая того, корреспондент Стерна указал на тонкую, сложную, но тем не менее существующую связь между добротой стерновских «чудаков» и гуманистической позицией их создателя в одном из животрепещущих вопросов своего времени.

Автор «Жизни и мнений Тристрама Шенди, джентльмена» был, быть может, одним из первых писателей нового времени, доказавших невозможность в истинно художественном произведении полной изоляции камерного мира героев от социального макромира. Обратив свой взгляд главным образом на мир человеческого сознания, Стерн тем самым вел «борьбу за многосторонний показ человека» [27], и в этой борьбе, как бы играя взаимосвязями вымысла и реальности, очень тонко и ненавязчиво обнаруживал в мире Шенди-Холла, в истории жизни своих необычных героев и, наконец, в их сознании черты реального исторического времени.