1985 > Знамя коммунизма, Одесса, 13.08.1985. — С. 3.

Это одна из новейших работ Московского областного театра драмы. В Одессе наши гости продолжили серию премьерных спектаклей по пьесе современного английского драматурга Теренса Рэттигана. Дух премьеры ещё живёт в спектакле и ощущается прежде всего во взаимопонимании и чрезвычайной собранности исполнителей. Он ощущается даже в нестандартных финальных поклонах, когда грустная музыка как будто не даёт каждому актёру «выйти из образа», а благодарный зрительный зал долго, непривычно (по летнему времени) аплодирует.

Впрочем, благодарность взволнованных зрителей вызвана не только премьерным характером спектакля. Многие театралы истосковались по добротной психологической драматургии, где предметом художественного анализа оказывается личностная драма героев, мир их интимных чувств. «Глубокое синее море» — пьеса такого рода.

Понять её — дело нехитрое. В чём причина личной трагедии Хестер Коллер, благовоспитанной дочери священника, одарённой художницы, супруги респектабельного юриста, увлёкшейся спивающимся человеком без определённых занятий Фредди Пейджем и в угоду чувству ломающей всю свою жизнь? Да в том самом «бремени страстей человеческих», когда бессильны здравый смысл, нравственные запреты, увещевания друзей.

Воссоздавая тонкие психологические коллизии личной трагедии, любой театр рискует «пережать», впасть в аффектацию, а значит — и сфальшивить. К чести наших гостей, сразу скажем, что в их спектакле нет фальши, он отмечен высокой мерой искренности. В этом видится немалая заслуга постановщика Р. Виктюка и большинства исполнителей.

Режиссёру удалось создать на сцене обстановку нервной напряжённости, обойдясь при этом без всякой экзальтации. Даже в кульминационные моменты исполнительница главной трагической роли С. Пархомчик и её партнёры обходятся без крика, надрыва, патетики. Может быть, именно поэтому, благодаря доминирующей в постановке сдержанности, нервный драматизм сценического действия передаётся зрительному залу, верящему в подлинность личной драмы героини.
Трагическая история Хестер предстает перед нами в контексте целого ряда драматических судеб. Бывший лётчик, а теперь пьяница и игрок Фредди Пейдж (арт. В. Клементьев), лишённый права заниматься любимым делом доктор Миллер (эту роль очень выразительно играет артист В. Симонов), прикованная к больному мужу домовладелица миссис Элтон (А. Никулина), преуспевающий судья, но глубоко несчастный в своей личной судьбе сэр Уильям Коллер (арт. М. Рогов) — в жизни каждого из этих персонажей есть своя драма, в той или иной мере перекликающаяся с драмой главной героини.

В воссоздании печального колорита событий, происходящих на сцене, постановщик Р. Виктюк обнаружил столь необходимое в обращении с психологической драмой чувство меры. Ведь в истории Хестер, вырвавшейся из привычного круга, изменившей своему прежнему образу жизни ради любви и не встретившей желанного отклика у любимого человека, немало тривиального. Стоит переоценить героиню, придать её судьбе излишнюю многозначительность, как эта тривиальность проявится и, более того, будет бросаться в глаза.

Нет, в спектакле москвичей мера соблюдена, и потому даже в тривиальной истории отыскивается нечто индивидуальное, неповторимое.

Эта особенность постановки проявляется, например, в умении вести диалог в той его части, где подтекст оказывается не менее значимым, чем сами слова. Актёры справляются с нелёгкой задачей, не перегружая свои реплики ложной многозначительностью, ненужными паузами, призванными подчеркнуть какой-то глубинный, ещё не оценённый смысл. Стоило им пойти по такому пути — и эффект был бы обратным желаемому. И уподобились бы они одному из персонажей пьесы Филиппу (арт. В. Русланов), чей «поучительный» рассказ о перипетиях собственной жизни оказывается не аналогией с драмой героини пьесы, а, наоборот, своей плоской нравоучительностью резко контрастирует с нею.

Театр, вслед за драматургом, не склонен судить своих героев, делить их на правых и виноватых. Скорее, он стремится понять каждого из них, мотивы их действий. За этим стремлением стоит неподдельное сострадание к героям; этот пафос сострадания, передающийся и аудитории, является, быть может, самым главным достоинством увиденного спектакля.
Границы интимного, камерного мира, изображённого драматургом, достаточно узки, но за этими границами пульсирует жизнь, так или иначе затрагивающая судьбы героев. Театр делает интересные попытки пробиться к этой жизни, выявить её воздействие на личные драмы. Ведь есть же, помимо «бремени страстей», другие жизненные факторы, как бы ни были они редуцированы в сценической редакции переводчика. Это и упоминаемое несколько раз военное прошлое Фредди и его друга Джека (напомним, что пьеса Рэттигана была написана в начале 1950-х годов), и художественное призвание Хестер, ищущей себя в живописи, и вполне конкретная трагедия побывавшего в тюремном заключении доктора Миллера — пожалуй, единственного персонажа в пьесе, всерьёз задумывающегося над смыслом человеческого бытия…

Все эти ассоциации, упоминания интересны, но волею драматурга они носят лишь декоративный характер и ничего не определяют в происходящей на наших глазах психологической драме. Театр очень точно ощущает недостаток социально-жизненного материала, пытается расширить рамки изображённого мира, при этом добивается интересной акцентировки отдельных эпизодов, углубляет характеры персонажей второго ряда, но…

Но не будем упрекать постановщика и исполнителей в том, что им не удалось установить причинных связей между тем, что происходило в Англии и в целом мире, и тем, что случилось с жильцами дома миссис Элтон. Эти связи игнорируются драматургом Т. Рэттиганом, а театру трудно, да скорее и невозможно сказать своим спектаклем больше, чем заложено в тексте пьесы.

Что же касается камерной психологической драмы, то она сыграна Московским областным театром драмы очень интересно, проникновенно, с тонким пониманием своих задач. Эмоциональная реакция зала в финале спектакля говорит сама за себя: зритель искренне взволнован премьерой наших гостей, рад встрече с ищущим творческим коллективом. И, пожалуй, не беда, а заслуга театра в том, если многие зрители, покидая зал, помышляют о встрече с иной психологической драматургией — драматургией большой глубины и проблемности, идейной и остросоциальной.