1987 > Советская культура, Москва, 4.08.1987. — С. 4.

О том, что Первая мировая война привела к полной нелепице бытия и падению нравов в определённых кругах на Западе, можно сказать одной фразой — как Бернард Шоу:
«Столкновение с физической смертью и разрушением, этой единственной реальностью, понятной каждому дураку, сорвало маску образованности, искусства, науки и религии с нашего невежества и варварства, и мы остались голыми всем напоказ и могли до одури упиваться внезапно открывшейся возможностью проявлять наши худшие страсти и самый малодушный страх».
Но можно развернуть эту фразу в полуторачасовое унылое и скучное зрелище, что и попытались сделать режиссёр А. Сокуров и сценарист Ю. Арабов в фильме «Скорбное бесчувствие» (студия «Ленфильм»).
Весь фильм представляет собою монтаж игровых и документальных фрагментов. По одну сторону невидимого барьера движутся кадры кинохроники времён Первой мировой войны, искажённые подобно кривозеркальному отражению. Гротескной деформации подлежит всё: поле боя, солдаты в траншеях и даже фронтовые кинооператоры. По другую сторону — игровой фильм о жизни обитателей странного дома-корабля капитана Шотовера. Знакомое имя, не правда ли? Действуют здесь и другие персонажи известной пьесы: создатели фильма уже в подзаголовке предупреждают: перед зрителем — «фантазия по мотивам пьесы Шоу „Дом, где разбиваются сердца“».
«Фантазируют» авторы фильма очень своеобразно. Мир драмы Шоу лихо деформирован и показан тоже в своего рода кривом зеркале. Имена персонажей и отдельные реплики вмонтированы в изысканно-причудливую обстановку действия с сюрреалистической логикой сочетания случайных деталей (к примеру, два героя в японских одеждах исполняют танец, популярный в совершенно иной этнической среде).

Пламенеющий декаданс проявляется и в смене картинных положений: у ног капитана сидит живущий тут же в доме кабан; Гектор приводит домой болотную птицу; один персонаж ни с того ни с сего играет на скрипке, другой поглаживает какой-то редкий музыкальный инструмент и т. п.

Персонажи появляются то в европейских костюмах, то в японских кимоно, то просто в чём мать родила. Впрочем, для того чтобы напомнить зрителю о том, что идёт война, герои и героини иногда показываются в прорезиненной униформе, сапогах, шлемах и с биноклями в руках.

А из зелёного болота, не менее изысканного, чем драпировки в интерьере, появляется жуткое зрелище — голова в противогазе. Изыски просачиваются даже в хроникальную половину фильма, будь то кадры с запуском дирижабля или ритуалы народов Африки.

Да, но мы за всей этой экзотикой чуть не забыли о Шоу! Персонажи «Дома, где разбиваются сердца» на экране сибаритствуют и делают это страх как изысканно: предаются наркомании, похоти, извращениям, наконец, всерьёз готовятся анатомировать живого человека (сюр, сюр и ещё раз сюр!) — словом, занимаются исключительно тем, что абсолютно несовместимо с художественным миром драматургии великого ирландца.

Существенной помехой для наших новаторов от кинематографии явились лишь созданные Шоу характеры, способные к самопостижению, интеллектуальная наполненность диалогов в драме, её мысль — и творцы фильма с поразительной тщательностью изгоняют даже следы этой мысли из своей «фантазии».
Итак, в доме всё изысканно разлагается, а за окном… звучит канонада, напоминающая о той войне, которая заявлена и в титрах, и в документальных кадрах. Уже просмотрев первую часть ленты, зритель без особого напряжения умственных сил понимает, что, когда идёт бесчеловечная война, праздная жизнь принимает нелепые, уродливые формы; в течение последующего часа он, не без усилия над собой, наблюдает за самоцельным тиражированием тех же приёмов.

Между тем пафос пьесы Шоу совсем иной: там праздность европейской интеллигенции, бездеятельность которой и допустила мир на край гибели, подвергается художественному анализу. Для выполнения такой, отнюдь не тривиальной и до сих пор актуальной задачи писателю не нужны были ни японские кимоно, ни изображения лесбийских радостей. Понадобились совсем иные приёмы из арсенала драмы идей — драмы, выдержавшей испытание временем.

Однако при чём же здесь Шоу? Мы-то ведь о фильме. Что верно, то верно: Шоу здесь ни при чём, и не следовало бы всуе вспоминать его имя, когда бы создатели «Скорбного бесчувствия» для выражения весьма тривиальной концепции обошлись силами собственной фантазии, подкреплённой разностилевыми приёмами новейшего киноискусства и возможностями очень разных исполнителей (от Р. Цхивадзе до Д. Брянцева). Но им понадобились название одного из драматургических шедевров ХХ века, имена его персонажей и даже отдельные реплики.

Более того — им понадобилась фигура самого драматурга, представшего сначала в кадрах хроники (правда, в облике Б. Шоу начала сороковых годов), а затем — в крайне неудачном актёрском исполнении; появление мудрого художника в нелепом мире, у которого выхолощены его проникновенная мысль и неповторимая ирония, выглядит совершенно неуместным.

К счастью для Ю. Арабова и А. Сокурова, у великого драматурга нет прямых наследников, которые могли бы предъявить иск за прискорбное обессмысливание его произведения.

Знатокам и любителям серьёзной драматургии остаётся надеяться, что, когда впредь вышеназванным кинематографистам захочется за казённый счёт пофантазировать аналогичным образом, они не станут тревожить классиков. Уже не раз общественность выражала на страницах печати своё негативное отношение к самоуправству над классикой.

А недоуменному зрителю, которому хватило терпения досмотреть «Скорбное бесчувствие» до конца, хочется порекомендовать: возьмите томик Бернарда Шоу и, позабыв об увиденном на экране, испейте из редкого по богатству мысли источника, не замутнённого болезненной фантазией.