1988 > Вечерняя Одессa, Одесса, 13.08.1988. — С. 3.

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ТЕАТР НА ВАСИЛЬЕВСКОМ ОСТРОВЕ. НИКОЛАЙ ЭРДМАН, «САМОУБИЙЦА». СЦЕНИЧЕСКАЯ РЕДАКЦИЯ, ОФОРМЛЕНИЕ И ПОСТАНОВКА ВЛАДИМИРА ВОРОБЬЕВА.

Стойкий интерес одесских зрителей к театральной жизни наших столиц на сей раз был подкреплен еще не ослабевшим вниманием к студийному движению и творческому лицу вновь созданных театров. На одесской сцене гастролирует один из самых молодых театральных коллективов Ленинграда, история которого началась лишь восемь месяцев тому назад.

Свои гастроли с Васильевского острова гости начали тем спектаклем, которым они дебютировали в декабре 1987 года, — комедией Николая Эрдмана «Самоубийца». Написанная в ту же пору, что и «Баня» В. Маяковского, пьеса заинтересовала тогда Художественный театр и театр Мейерхольда, однако была запрещена к представлению и пролежала под спудом более полувека. Решение молодого творческого коллектива участвовать в сценическом возрождении заново открытого литературного произведения заслуживает всяческого уважения.

Постановщик спектакля, главный режиссер театра В. Л. Воробьев предложил свою сценическую редакцию пьесы Н. Эрдмана. Думается, не следует в самом акте прикосновения к чужому тексту видеть некий криминал: ведь в проблематике и художественном решении комедии, создававшейся в конце 1920-х годов, отнюдь не все может быть созвучно жгучим вопросам нашего времени и интересно современному зрителю. Постановщик и труппа имеют право вносить в текст некоторые сокращения или перестановки; вопрос в том, как они этим правом воспользовались.

У режиссера и большинства артистов очевидны природный вкус и тяга к комедии. «Заряженность» на комедийные эпизоды выстроены режиссером выразительно, с четкой установкой на смеховую реакцию зала. При этом В. Воробьев нередко уходит от бытовой комедийности, присущей произведению Н. Эрдмана, и привносит в спектакль эксцентрику.

Так, Подсекальников выменивает револьвер не за бритву из шведской стали (как в пьесе), а на… боевую саблю, с которой актер проделывает неожиданные пантомимические номера. Сабля эта, как и револьвер, свешивается откуда-то сверху. Ночная рубаха и траурный костюм заведующего тиром Калабушкина (арт. В. Доронин) украшены офицерскими аксельбантами и т. п.

Эффект подобных нововведений странен и парадоксален: эксцентрика ради эксцентрики способна лишь усилить бытовизм и отвлечь внимание зрителя от главного. К примеру, постановщик и актеры демонстрируют немалую изобретательность в эпизоде с «бойным басом», но помогают ли эти трюки пробиться к мысли, питающей комедийный конфликт?

Стремясь приблизить мир комедии Н. Эрдмана к сегодняшней действительности, постановщик спектакля прибегает в ряде случаев к подчеркнутой актуализации. Здесь и майка с иноязычной транслитерацией фамилии владельца, и звуки футбольного марша М. Блантера, и в ответ на простой вопрос «Который час?» — пространные сообщения о времени для всех временных поясов. Вводятся такие добавления за счет собственного авторского текста и способствуют разрушению целостного строя речи персонажей. А ведь именно в речевой манере Подсекальникова и его окружения в значительной мере заложена мудрость пьесы и ее художественная привлекательность. Понесенные театром потери никак не компенсируются грубоватыми намеками на современные реалии.

Драматург назвал свою пьесу «комедией». Театр выбрал другое жанровое определение — «трагическая комедия». Это рождает ассоциацию с аналогичным — «прежалостная комедия»: так назвали разыгрываемую ими пьесу шекспировские ремесленники из комедии «Сон в летнюю ночь». Впрочем, там такое словосочетание преследовало лишь одну цель — вызвать смех. В рецензируемом же спектакле слово «трагическая» введено в подзаголовок как будто совсем с иной целью.

Доказательством тому может служить хотя бы использование музыки Д. Шостаковича. На трагической ноте решается и композиционное обрамление спектакля: женщина со свечкой в руке, стоя среди не то спящих, не то усопших, произносит изъятую из пьесы фразу: «Платим-платим, чиним-чиним, а света нет». Здесь может быть найден ключ к пониманию пафоса всего спектакля, если сам он совершенно определенно соотносится с таким обрамлением.

Поставленный В. Воробьевым спектакль содержит только намеки на трагический аспект представленной истории. Согласимся, что в бытовой комедии обнаружить его нелегко: ведь не состоялось же самоубийство Подсекальникова. Правда, в финале пьесы Н. Эрдмана один из персонажей сообщает о том, что застрелился Федя Питун, несколько раз упоминаемый в пьесе, но на сцене так и не появляющийся. Где-то за сценой произошла трагедия, созревшая в условиях того же времени, но ее отголоска в спектакле ленинградцев не прозвучало. Сыгранное же в финальной сцене самоубийство маловыразительного глухонемого племянника может быть прочитано как шарж, снимающий с показанной истории всякие подозрения в серьезности.

Между тем серьезная комедия Н. Эрдмана и сегодня дает пищу для размышлений. О чем? Хотя бы о живучести и многоликости мещанства. На «самоубийстве» Подсекальникова хотят сыграть люди разных профессий и сословий, объединенные одним — заботой о собственном интересе. В демагогии каждого из них можно узнать многие тенденции, проросшие из той эпохи в последующие времена. Это и пустословие "интеллигента" Гранд-Скубика (духовного собрата Васисуалия Лоханкина), и квасной патриотизм бездарного писателя, и цинизм ни во что не верующего священника, и невежество выбивающегося в литераторы курьера Егорушки, щеголяющего «научной точкой зрения»... В сцене гражданской панихиды Подсекальникову актерам театра, пожалуй, не стоило увлекаться педалированием. Не лучше было бы поискать в тирадах своих персонажей тот общий, цементирующий смысл, который позволяет сегодня воспринять весь их сонм как одну сторону медали, тогда как обратная сторона пунктирно обозначена в мифическом образе «самого главного», которого слышит лишь один звонящий в Кремль Подсекальников?

Театру на Васильевском острове, на мой взгляд, не хватило четкой концептуальности в подходе к интересному материалу, но искренность сомнений не вызывает. Обращение к нелегкому произведению наверняка позволило новорожденному коллективу скорректировать свою творческую программу. Заинтересованный же зритель, посмотрев спектакль, возможно, обратится к опубликованному тексту комедии Н. Эрдмана и поразмышляет о таланте драматурга, о судьбах пьес, о связи времен.