1994 > Zagadnienia Rodzajów Literackich, Łódż, t. XXXVII, z. 1–2 (73–74), 1994.– S. 184–187.

Название этой монографии способно, быть может, ввести в заблуждение какую-то часть её читателей, ожидающих встречи с научной биографией писателя.

Действительно, в первой главе Чеслав Андрушко излагает основные даты и события жизни М. Э. Бабеля, но делает это весьма лаконично. Был в российском и западном литературоведении период повышенного интереса именно к биографии создателя «Конармии» и «Одесских рассказов». Факт этот легко объясним: жизнь и творчество Бабеля, насильственно прерванные в конце 1930-х годов, затем почти двадцать лет замалчивались, да и позже не очень-то активно популяризировались. Впрочем, теперь, после появления биографических публикаций Л. Лившиц, Ф. Левина, С. Поварнова, Ч. Спектора, Е. Красногоровой и других критиков, а также ряда мемуарных очерков, многое в истории жизни писателя прояснено, и — тут можно согласиться с ожиданиями читателей — пришло время и для появления полной, целостной биографии М. Э. Бабеля.

Но у искушённого читателя книги прежде всего у специалиста название книги Ч. Андрушко вызовет, в первую очередь, ассоциацию с названием одного из рассказов, составивших «Конармию»: «Жизнеописание Павличенки, Матвея Родионыча».

Польского литературоведа занимает не столько описание жизни (жизнеописание) самого писателя, сколько «бабелевское мастерство в описании жизни».

Поразительное художественное своеобразие прозы и драматургии Исаака Бабеля, вызвавшее ещё при жизни автора споры критиков, до сих пор не получило в достаточной мере литературоведческого осмысления. Вслед за трудами А. Салайчик, Н. Смирина, М. Фридберга и немногих других исследователей автор рецензируемой книги продвигается дальше по этому нелёгкому пути. Продвигается, избегая тривиальных решений и опираясь на достижения новейшей теоретико-литературной и культурологической мысли.

Три главы в монографии посвящены «Конармии» — её историческому времени, философской теме и языку. Упоминая об отталкивании Бабеля от блоковского понимания истории как стихийного восхождения к духовности, Ч. Андрушко показывает, как в бабелевской концепции времени просматривается полярный принцип — принцип стихийного движения к распаду и самоуничтожению. В композиции бабелевского времени усматривается литературоведческая установка на новеллистическую композицию. Далее, прежде всего — на её первую кантилену. (Здесь впервые входят в размышления автора исследования проблемы генетических связей русского писателя с древнегреческой и ренессансной традициями).

Собственно ренессансное начало обнаруживает Ч. Андрушко в образности «Конармии», в интерпретации темы Дон Кихота (стр. 26–27) и в некоторых других компонентах, объединённых единой концепцией времени, трактуемого как «содержание истории».

Другой важнейший источник бабелевской концепции времени, а соответственно — и бабелевской образности, по мысли исследователя, кроется в еврейской, главным образом библейской мифологии. В разделе «Философская тема Конармии» диапазон источников бабелевской мысли и образности ещё более расширяется. Так, несомненный интерес представляют рассуждения об аристотелевском учении о двойственной сущности бытия, пришедшем через посредство Аверроэса к Маймониду и далее — к писателям XX века.

В культурологии бытует противопоставление двух принципиально различных творческих принципов, представленных ближневосточной «словесностью» и греческой литературой. В русской науке это противопоставление рассматривалось в блестящем эссе С. Аверинцева, на которое ссылается и Ч. Андрушко. (Справедливости ради вспомним, что аналогичную антиномию значительно раньше и, разумеется, независимо от С. Аверинцева проанализировал Л. Дж. Брахт в своей книге «Мимесис»).

В бабелевском восприятии древнебиблейской мысли и образности, как показано в рассматриваемой книге, нет непроходимой стены между столь разными культурными пластами: так, ветхозаветное и новозаветное начала, иудейское и христианское миропонимание оказываются совместимы и важны для формирования художественного мира Конармии.

Об опоре Бабеля на разные традиции — на опыт европейского Ренессанса и «синкретическое еврейское наследие» — интересно пишет Ч. Андрушко и в содержательной главе о языке «Конармии». При этом его интересует не бабелевская стилистика сама по себе, а стиль в соотношении с его бытийно-субстанциональным основанием. Отсюда повышенное внимание не только к слову, но и к образу, не только к образу, но и к его основанию в «историческом и интеллектуальном опыте». Заметим, что польский исследователь не только прекрасно чувствует необычную структуру бабелевской фразы, но при этом обладает солидным операционным аппаратом для её конкретного анализа.

В этой связи привлекают его размышления о приёме «повторённой метафоризации» в «Конармии», об аберрации как «анагоге усиленного распада» (с. 51), об аллегорической функции бабелевского сказа. Кстати говоря, наблюдения над функцией и особенностями бабелевского сказа точны и всегда уместны; да это и понятно: Ч. Андрушко — автор ряда серьёзных работ о сказе в русской прозе 1920–1930-х гг.

Самая объёмная глава монографии посвящена новеллистике писателя. Интересно, что на тех страницах, где речь идет об «Одесских рассказах», стиль монографии, прежде тяготевший к суховатому анализу, как бы попадает под воздействие орнаментальной бабелевской прозы. Впрочем, это нисколько не вредит исследованию, не снижает уровень аналитизма и воспринимается при чтении как явление вполне уместное.

Рассматривая рассказы Бабеля, литературовед снова показывает, как реализуется взаимодействие разных, не близких исторически (да и эстетически) традиций. Это, например, традиция ренессансно-европейского искусства и еврейская культурная традиция, своеобразно интегрированные в «Одесских рассказах», где, по словам Ч. Андрушко, читатель находит «живописное очерковое ренессансное пространство еврейского быта» (с. 66). Интересны размышления о взаимодействии новозаветных и ветхозаветных форм и содержания в «Одесских рассказах» в связи с историческим смыслом двух ключевых в этом цикле слов: «погром» и «налёт» (с. 70).

«Пристальное чтение» (close reading) прозы М. Бабеля стимулирует повышенный интерес исследователя к вопросам жанровой природы произведений писателя. Так, вглядываясь в специфику бабелевской короткой новеллы, новеллы-миниатюры, Ч. Андрушко показывает, что генетически эта миниатюра связана с еврейским анекдотом. Большой интерес представляют замечания о тяготении Бабеля к циклизации и наблюдения над некоторыми средствами художественной циклизации как в «Конармии», так и в «Одесских рассказах». Жанрологическая проблематика заявлена уже в названии главы, в которой речь идёт о драматургии писателя — «От драмы к трагедии». И здесь литературовед интересуется вопросами жанровой природы, рассуждая о трактовке «Фабулы Короля Лира в Закате» или о сложных отношениях между Марией Бабель и символистской эстетикой, о сочетании в этой пьесе, казалось бы, несовместимых начал — трагического и пародийного. Вводя разговор в историко-генетическую плоскость и анализируя роль той или иной жанровой традиции, Ч. Андрушко не замыкается в узких жанровых границах, проявляя внимание и к взаимодействию разных жанров и разных родов литературы.

Следует сказать, что в монографии присутствуют и дают о себе знать оба исследовательских подхода: историко-генетический и структурно-аналитический. Пространственно-временная структура отдельных произведений писателя, его циклов и драм изучена с учётом того, сколь своеобразно оперировал Бабель художественным пространством и художественным временем. В плане диахронии вскрыто, на почве каких исторических и интеллектуальных реалий возникает писательская концепция этих двух «сущностных категорий».

Через всю книгу проходит и мысль об особом отношении бабелевского творчества к фольклорным и литературным традициям. Это отношение проявляется как в плане усвоения тех или иных качеств разных культурных феноменов, так и в «расподоблении» с традицией, вызывающем не только притяжение, но и отталкивание. Традиции, питавшие творчество Бабеля в целом, были очень разными, и Ч. Андрушко в результате проведённых поисков приходит к вполне обоснованному выводу, что творчество изучаемого им писателя «вырастает на сложном переплетении русской, романской и еврейской культур».

Пожалуй, именно в вопросах жанра, повествовательной манеры и, наконец, принадлежности к тем или иным культурным традициям книга Ч. Андрушко резко расширяет диапазон научных поисков, помогая точнее понять корни своеобразия прозы и драматургии Бабеля. В отдельных фрагментах этой книги есть подчеркнутый поиск «символики чисел» либо прорастания древних мыслительных структур в произведениях Бабеля, который - допускаю - может вызвать некоторую настороженность и желание возразить. Но и в таком случае можно взглянуть на подобные рассуждения литературоведа как на научный эвристический приём, позволяющий приблизиться к более точному описанию содержательно-формальной структуры произведения.

Есть в монографии и немало частных удач — метких наблюдений, уточняющих формулировок. Это, к примеру, замечания об аллегорической функции зощенковского сказа (с. 53) или наблюдения над спецификой взаимодействия легенды и анекдота — двух жанровых начал — в «Одесских рассказах». Ч. Андрушко решительно порывает с традицией выводить орнаментализм прозы Зощенко из «бурных» революционных и послереволюционных лет как своеобразного исторического периода, традицией, приводящей к необходимости втискивания Зощенко в ряд различных, часто второстепенных советских писателей той поры.

Ряд неточностей, встречающихся в монографии, не нарушает общей концепции и легко устраним при продолжении поисков и издании книги в расширенном виде. Так, герои рассказа «Лазя и Маргарита Прокофьевна» названы Лаза, а не Ника (с. 6 и др.). Жившего в средние века Маймонида Белльса автор называет «древнееврейским философом» (с. 34), хотя читателю со строгим историческим мышлением будет ясно, что словосочетание «со времен Филона или Маймонида» (с. 37) неточно, поскольку время этих мыслителей разделяет более чем тысячелетняя дистанция. Некоторое недоумение вызывает упоминание о «еврейской литературе на русском языке» (с. 113). Лерка Рамма (Тосарама) — не «киевский» (с. 89), а одесский украинский театр — один из двух одесских театров, поставивших «Закат» в 1927 г. Впрочем, эти частные недочеты никак не снижают общего впечатления от весьма убедительного новаторского исследования.

Особо знаменательно, что труд Чеслава Андрушко увидел свет в преддверии 100-летия со дня рождения М. Э. Зощенко, отмечаемого в 1994 г. Юбилей стал не только сигналом для новых изданий произведений писателя и новых постановок его пьес, но и определённой вехой в развитии зощенковедения: завершилось время повторения общих мест о жизни и творчестве крупного мастера, пришла пора аналитического углублённого изучения его наследия.

Монография Чеслава Андрушко вносит в это дело серьёзный вклад.