1997 > Zagadnienia Rodzajów Literackich, Łódż, t. XXXX, z. 1–2(79–80), 1997. — S. 27–38. (У співавторстві з В. В. Цибульською.)

Осознание жанровой специфики «Повестей Белкина» А. С. Пушкина несколькими поколениями критиков и исследователей было обусловлено прямым авторским указанием. Дефиниция «повесть» многие десятилетия доминирует в трудах, посвящённых как всему циклу, так и каждому из текстов, составляющих его, однако не является единственной. Нельзя не признать, что при всём обилии исследований о «Повестях Белкина» вопросы жанра разработаны недостаточно полно, и, возможно, поэтому даже в рамках одного и того же научного труда могут встречаться различные определения. И сегодня вдумчивые исследователи, не останавливаясь специально на проблеме жанра, называют «Повести Белкина» как повестями, так и новеллами.

Неоднократно отмечалось, что изучение жанров невозможно вне той жанровой системы, с которой они соотносятся, и правильное понимание специфики пушкинских повестей достижимо лишь с учётом взаимодействия жанровых форм его времени, а также их дальнейшей эволюции как в национальной, так и во всемирной литературе.
Повесть была ведущим жанром в русской литературе 1820–1830-х годов, однако во взглядах на неё тогда не было ни единства, ни необходимой точности. Пушкин часто писал о повестях, подчёркивая необходимость этого жанра для русской литературы, хотя в тридцатые годы XIX века слово «повесть» ещё не было жанровым определением в строгом смысле. Сам Пушкин нередко обозначал этим словом произведения, несопоставимые и неравноценные. Под заголовком «повесть» фигурируют, например, столь разные стихотворные тексты, как «Кавказский пленник» и «Медный всадник».

Историки русской повести XIX века отмечают, что даже в сороковые годы не существовало чётких границ между повестью и рассказом, и зачастую определение жанра того или иного прозаического произведения затрудняло не только критиков, но и самих авторов. Исследователи жанра рассказа также отмечают, что в первой половине XIX века термин «рассказ» хотя и употреблялся в русской критике, однако ещё не приобрёл отчётливого жанрового смысла: в большинстве случаев повесть и рассказ строго не различались. Термин «повесть» был универсальным и для повести, и для рассказа в современном понимании.

Большое влияние оказала новелла западноевропейского образца; уже в конце XVIII века получила распространение краткая «новеллистическая повесть», близкая к новелле, в которой сюжет как бы обрастал побочными деталями и подробностями. В. И. Даль в своём словаре толковал повесть как «рассказ о былом или вымышленном, словесный или письменный». Повестью в изначальном значении называли стройный рассказ с единством завязки и развязки, небольшой роман. Под это определение попадали как новеллы, так и рассказы. В том же словаре специального определения слова «рассказ» не содержится: осознание рассказа как самостоятельного жанра началось значительно позже.
В «Повестях Белкина» первые рецензенты уже отмечали и подчёркивали отличия от известных русских повестей, сосредоточивая внимание прежде всего на проблеме жанрового своеобразия. Так, «Северная пчела» называла рецензируемые произведения рассказами необыкновенной происшественности, когда «рассказчик не утомляет нас подробностями, которые были бы уместны только в настоящей повести», и именовала их далее «анекдотами». «Московский телеграф» с явно негативной коннотацией называл их «сказочками».

В отрицательной оценке «Повестей Белкина», как справедливо замечает Л. С. Сидяков, проявлялось общее непонимание новаторства Пушкина: «Повести Пушкина показались современникам столь неожиданными и необычными, что критика и большинство читателей не смогли по справедливости оценить их». Это новаторство касалось, в частности, и жанровой формы.

Употребляемые самим автором «Повестей Белкина» дополнительные жанровые определения лишь снимают, а скорее оттеняют сложность вопроса. Уже в эпиграфе (из Ж. де Местра) ко всему циклу встречается слово «история»; в пушкинские времена «историями» именовали не только то, что было «бытоописанием» и «летописанием» (по выражению В. М. Жирмунского), но также и повествования с вымышленным сюжетом.

В своём роде предисловии к «Истории села Горюхина» — а из этого села происходил и Иван Петрович Белкин — Пушкин использует различные жанровые определения. Автор признаётся:

«…я принялся за повесть, но не умел с непривычки расположить вымышленное происшествие, а избрал замечательные анекдоты, некогда мною слышанные от разных особ, и старался украсить истину живостью рассказа, а иногда и цветами собственного воображения».

Как известно, анекдот нередко давал новеллистам фабульные повороты (часто в развязке) и служил источником краткости как важнейшего признака жанра. Известно и пушкинское суждение о том, как следует писать повести: «просто, кратко, ясно» — что в значительной мере соотносится с новеллистическим типом повествования.
Жанровая неоднородность входящих в «Повести Белкина» произведений уже отмечалась в литературоведении. Так, М. А. Виноградов писал, что в них «дается как бы связка различных повествовательных жанров того времени — сентиментальной повести, романтической новеллы, нравоописательного очерка». В периоды обострённого интереса к художественной форме некоторые исследователи не только называли «Повести Белкина» новеллами, но и рассматривали их как архаические образцы этого жанра по своей структуре.

Большой знаток как русской, так и западноевропейской новеллистики Н. Я. Берковский полагал, что «Повести Белкина» — это «пять своеобразных новелл. Никогда ни до, ни после Пушкина не писались новеллы столь формально точные, столь верные правилам поэтики этого жанра». Н. К. Пиксанов в монографии, посвящённой прозе Пушкина, называет составляющие цикл произведения «маленькими повестями», однако в таблице отмечает «смешение… в сторону признаков, определяющих новеллу — повесть — очерк». Как бы ни относиться к аргументации Н. К. Пиксанова, следует признать, что его замечания подтверждают актуальность проблемы: «ни одно из белкинских произведений не поддаётся строгим классификационным и определительным приложениям, и, таким образом, "Повести Белкина" оказываются не только фикцией по принадлежности Белкину, но и фикцией жанровой».

Действительно, с точки зрения современной жанрологии «Повести Белкина» представляют собой новеллы и в качестве таковых рассматриваются в новейших работах по теории и истории новеллы. «Выстрел» как первая повесть цикла в этом отношении особенно интересен. При всей сложности разграничения повести и новеллы в «Выстреле» можно выделить черты, характерные для каждого из этих жанров, что и вызывает необходимость в аргументированном определении жанровой доминанты.
Композиционная четкость «выстроенность», которую мы видим в «Выстреле», равно как и поразительный лаконизм во всём — в экспозиции, описаниях, крайне редком употреблении собственных имён и т. п. — прежде всего присущи новелле как жанру.

«Выстрел» органично разделён на две части, каждая из которых построена по законам новеллистической композиции: имеет свою экспозицию, завязку, логику развития действия, кульминацию и развязку. М. Петровский, описывая композицию «Выстрела», отметил двучленную симметрию: каждая из частей строится по одному принципу и состоит из «обрамления от лица главного рассказчика и внутренней новеллы от лица её персонажа», притом даже внутренние рассказы «построены совершенно аналогично: в изначально данную среду с героем врывается новый герой, что разражается конфликтом»20.

В новейших трудах по теории малого жанра двучленность и симметрия рассматриваются как характерные черты именно новеллистического сюжета, тогда как для повести, как известно, характерна нарочитая неусложнённость повествования, не конструируемого заданными композиционными приёмами.

И. П. Смирнов справедливо замечает, что акция, характерная для новеллы, не может быть повторена одним и тем же персонажем с разными итогами: если герой новеллы не добился один раз желаемого (подобно графу из пушкинского «Выстрела», промахнувшемуся во время дуэли), то и в следующий раз он не достигнет своей цели (на повторной дуэли граф попадает пулей в картину, висящую в его кабинете). Параллелью к выстрелу графа служит выстрел Сильвио, который всаживает пулю в то же место на картине, что и его соперник, и «искусство стрельбы, которым владеет Сильвио, отображает собой искусство новеллистического сюжетостроения».

Не соглашаясь с М. Петровским по поводу непременной односоставности новеллистического сюжета, И. П. Смирнов именно в двусоставном «Выстреле» видит ярко выраженную новеллистичность, причём в самом подходе к миру: «новелла описывает мир, в котором выбор… ничего не приносит выбирающему».

Важная особенность «Выстрела» — наличие рассказчика, роль которого чрезвычайно велика: его точка зрения последовательно выдержана в произведении, его восприятие окрашивает описываемые события. Присутствует и установка на устный рассказ: сама структура повествования предполагает слушателя". Рассказы Сильвио и графа даны как произнесённые, причём в изложении графа «рассказанность» подчёркнута четырёхкратным повторением на небольшом отрезке текста слова «рассказ» и производных от него: «Не рассказывал ли он вам… но нет, не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?.. Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога, не рассказывай; мне страшно будет слушать. Нет, — возразил граф, — я всё расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил. Граф придвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ» (VI, 67. Разрядка наша — М. С., В. Ц.).

Встречающееся дважды в тексте произведения слово «повесть» в обоих случаях близко по значению слову «история» и не имеет чётко выраженного жанрового значения: в первой части Сильвио казался повествователю «героем какой-то таинственной повести» (VI, 60), в последнем абзаце: «Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня» (VI, 69).

Наличие рассказчиков характерно как для повести, так и для рассказа. В романтической прозе нередко встречаются рассказчики, как бы стоящие между автором и читателем и придающие повести особый колорит доверительной беседы. Этот приём в повестях носит условный характер, поскольку подчас произведение своим объёмом явно превышает возможности устного повествования. Для рассказа важна установка на произнесённость, его правдоподобность, и существует мнение, что именно интонация устного повествования может служить критерием для разграничения повести и рассказа 23.

Интонацию устного повествователя имеют рассказы Сильвио и графа, да и в несколько меньшей степени всё произведение в целом. «Повести Белкина», как сообщается читателю воображаемым «издателем», были слышаны Иваном Петровичем от «различных особ» (VI, 56). «Выстрел» рассказан подполковником И. Л. П., ориентирован на слушателя и является, по мысли современного исследователя, образцом «устного литературного сказа».
На тематическом или фабульном уровне жанры, о которых идет речь, вряд ли могут быть разграничены. Для краткого сравнения с «Выстрелом» обратимся к произведению, не привлекавшему еще в этой связи внимания пушкинистов. Это повесть английского прозаика Джозефа Конрада «Дуэль». Перекличка слышится уже в названиях произведений, и хотя авторов разделяет более чем полувековая дистанция, их герои — люди примерно одного исторического среза.

Между тем «Дуэль», созданная в иное время, принадлежит новому литературному направлению, генетическая связь с произведением Пушкина маловероятна. В то же время эта повесть представляет интерес для сравнения с «Выстрелом», поскольку фабула (история отложенной дуэли) близка к пушкинской. Сравнение этих текстов помогает проследить отличие двух прозаических жанров — новеллы и повести. Если в «Выстреле» преобладают черты новеллы, то «Дуэль» является повестью с характерными чертами этого жанра.

В произведениях много общего: фабульный костяк, отдельные мотивы. В обоих случаях воспроизводится история дуэли, в обоих — важную роль играет противопоставление характеров, личных темпераментов. Любер Герен «Дуэли» чистит апельсин, последний поединок происходит без долгого ожидания, и он испытывает чувства, сходные с переживаниями героя «Выстрела». Любер оставляет за собой право на два выстрела и может распоряжаться жизнью соперника.

Состоящая из четырех глав, «Дуэль» по объему значительно больше «Выстрела», а объем уже сам по себе предполагает иные средства изображения и повествования. Повесть написана от третьего лица «всезнающим повествователем», в ней много диалогов, описаний, практически отсутствующих в «Выстреле»; в авторской речи заметна хроника событий. События в повести излагаются в хронологическом, причинно-следственном порядке, что характерно для жанра повести.

Временной охват значителен: неделя дуэли, «ставшая легендой армии», длится шестнадцать лет, при этом описываются подробно обстоятельства встреч, поединков, отношения героев, воспроизводятся многочисленные диалоги. Всё это отличает повесть от новеллы, в которой события, действия подаются главным образом в авторском повествовании.
Повесть Конрада, помимо курьёзной истории пули и сопоставления двух темпераментов, преследовала цель передать «дух эпохи» наполеоновских войн, соотнести пулю с характером времени, и это писателю удалось. К жанру повести оказался подходящим и сам материал. В «Выстреле», где последняя фраза даёт героям вполне чёткую историческую "привязку", задача воссоздания духа конкретной эпохи не решается и не ставилась автором. Разные задачи диктовали различные жанровые решения.

Среди жанрообразующих признаков новеллы редко фигурирует временной и пространственный охват, хотя, по известному замечанию М. М. Бахтина, «жанры и жанровые разновидности определяются именно хронотопом, причём в литературе ведущим началом является время». В отличие от повести, время в новелле, как правило, сжато: в ней доминирует событие, протяжённо-временное развитие не предусмотрено жанром. В «Выстреле» нехарактерными для новеллы являются довольно большой временной охват (около одиннадцати лет) и временные перерывы, в частности, главная повествовательная цезура, отделяющая две части рассказа друг от друга.

Жанр новеллы долго сохранял связь с рассказом о действительном происшествии, о «новости»; в значительной мере эта связь обеспечивалась рассказчиками, а также точными указаниями на даты описываемых событий. По-видимому, не случайно «Метель», «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка» содержат точные указания на время происходящих событий — даты; упоминается дата, совпадающая с годом рождения Пушкина, и в «Гробовщике», позволяющая, пусть и косвенно, локализовать описываемые события во времени. «Выстрел» — единственная из «Повестей Белкина», в которой прямо не даётся ни одной даты, однако в нём очень много временных маркеров разного рода. Это и возраст героев, и указания на длительность промежутков; новелла вся пронизана ощущением времени. Ограничимся несколькими примерами: «Сильвио около тридцати пяти лет», «шесть лет назад» произошла первая дуэль, «прошло несколько лет», «на второй год его жизни графу нет тридцати двух лет», он четыре года не брал в руки пистолет, женился «пять лет назад» и т. п. Такая насыщенность произведения временем сближает его с повестью, хотя сама временная инверсия более свойственна новелле, чем повести, в которой, как правило, совпадают сюжет и фабула.

«Выстрел» завершается косвенным указанием на время: «Сильвио во времена возмущения Александра Пашкевича предводительствовал отрядом эстеристов и был убит в сражении под Скулянами» (VI, 69). Р. Барт называет подобные указания «хронологическим кодом» и отмечает структурное значение такого приёма, который способствует «эффекту реальности»: указание точных чисел подчёркивает истинность случившегося, точное считается реальным.

И цель состоит не в том, чтобы читатель наивно поверил в подлинность описываемых событий; цель заключается в более точной ориентации читательского восприятия: данный текст должен быть отнесён читателем к «дискурсу реальности», а не к «дискурсу вымысла». Пушкин в своих новеллах, вводя даты и временную закреплённость (прямую и относительную), мастерски использует два основных эффекта «хронологического кода» — «эффект реальности» и «драматический эффект», к достижению каждого из которых устремлена новелла.

Время в художественном произведении неизбежно связано не только с датами и временными указаниями. Л. С. Лихачёв отмечал, что «функцию времени имеют все детали повествования. Течение времени зависит от того, насколько тесно, “компактно” изображаются события. Нет времени вне событий… Большое количество событий, совершившихся за короткое время, создаёт впечатление замедленности. Останавливают время описания…». Если применить эти критерии к «Выстрелу», то становится заметна особая насыщенность действием каждой фразы, отдельных ситуаций, особенно в рассказах Сильвио и графа: «Он вздохнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, а в ту же ночь мы поехали драться» (VI, 63).

В «Выстреле» практически нет описаний, останавливающих действие и характерных для жанра повести. Всё это способствует сжатости и драматичности новеллы.

В литературоведческих трудах о «Повестях Белкина» нередко отмечается важная для правильного понимания пушкинских текстов ироничность и полифоническая игра, переосмысление сентименталистских и романтических сюжетных схем и оппозиций, их новая, порой неожиданная трактовка. Такой тип ироничность очевидна в хорошо известной Пушкину западноевропейской (немецкой) и американской романтической новеллистике. По мнению Е. М. Мелетинского, это качество в целом характерно для новеллы, тяготеющей к концентрации различных повествовательных приёмов.

В «Выстреле» эта ироничность проявляется хотя и скупо, но достаточно выразительно. Взять, к примеру, одно из первых «самораскрытий» повествователя: «…имея от природы романтическое воображение…» (VI, 60). В отрыве от контекста это может звучать как наивное признание, но дальнейшее развитие сюжета и раскрытие характера Сильвио высвечивают ироническое несоответствие между этим «воображением» молодого офицера и изображённой жизнью.

Даже в значительной мере условное имя Сильвио, которое в российском обществе могло бы отдаваться романтической экзотикой, подаётся в «Выстреле» не без иронической дистанции между рассказчиком и героем: «Сильвио (так назову его)…» (VI, 59).

Как точно заметил Н. П. Верковский, Пушкин тончайшим образом соблюдает все правила жанра — «рассказывает, интригует: держит до поры до времени в тайне, что откроется сразу и, наконец, даёт всему рассказу тот “остроумный поворот”, который Пётр считал столь важным в искусстве новеллы».

Действительно, «Выстрел» соответствует практически всем основным требованиям, предъявляемым к новелле. Если исходить из выделенных В. Б. Томашевским семи основных признаков жанра — простота фабулы, развитие преимущественно в повествовании, твёрдая концовка, развязка путём введения новых лиц и мотивов, связывание при помощи обрамления, завершённость произведения, пересечение героев и мотивов обрамляющей новеллы с героями и мотивами основной новеллы — то можно прийти к выводу, что «Выстрел» соответствует шести из семи перечисленных признаков (последний, седьмой признак скорее относится к проблеме цикла, а не отдельной новеллы).

Непонимание многими современниками «Повестей Белкина» было вызвано в значительной мере непониманием нового жанра: пушкинский цикл судили по другим законам. Не только русской литературе, но и критике, читательскому кругу только предстояло свыкнуться с национальной новеллой, впитавшей к тому же европейский опыт, отличный от истории, к которой «Сказки» были Фонвизина Митрополита (как не вспомнить «Энциклопедию» из Неброса, предпосланную всему пушкинскому циклу!), и от ранней русской романтической повести.

По мнению Н. П. Утехина, каждый эпический жанр проходит в своём развитии стадии усиления в обеих тенденциях — к экспозитивному либо трансформативному типу повествования, и в соответствии с этим меняется характер его изобразительности и выразительности, его художественная структура; при этом тенденция к трансформативному, «новеллистическому» повествованию проявляется в эпохи «философические», когда в обществе усиливается интерес к общим проблемам жизни. Этот интерес давно усиливался в русском обществе в эпоху Пушкина и наиболее ярко проявляется в его творчестве. Таким образом, его путь к прозе — к новелле и через новеллу — был не случайным, а предопределённым как литературным развитием эпохи, так и его индивидуальной творческой эволюцией.

«Повести покойного Ивана Петровича Белкина» — первое завершённое и первое полностью опубликованное прозаическое произведение Пушкина; в них складываются основные черты его последующей прозы.

Новеллистическая форма входящих в цикл произведений предопределила лаконичность, отсутствие «фабульных» и повествовательных излишеств в более поздних произведениях Пушкина-прозаика. Важное новаторство «Повестей Белкина» заключалось в том, что это были образцы нового для русской литературы, становящегося жанра — новеллы, отличного от существовавших типов повести. Воспринятые в единстве цикла, «Повести Белкина» стоят у истоков русского прозаического романа; входящие в цикл произведения, взятые в отдельности, предвосхищают бурное развитие русской новеллы и рассказа. Уже не раз отмечалось, что «эволюция прозы Пушкина представляет перед нами прежде всего как смена господствующих в ней жанров».

Развитие Пушкина-прозаика шло от новеллистического цикла «Повести Белкина» к более крупным прозаическим формам — повести и роману, отмеченным печатью новеллистической лаконичности.