2011 > Русская литература XX–XXI веков: направления и течения. Вып. 12. Памяти профессора Наума Лазаревича Лейдермана. — Екатеринбург: УрГПУ, 2011. — С. 41–48.

Изучение типологии многообразных романных форм имеет в мировой филологической науке уже столетнюю историю. Заявленная ещё на пороге ХХ века в трудах В. Дибелиуса и К. Тиандера, эта проблема и поныне сохраняет неоспоримую научную актуальность; во всяком случае нелёгкая задача построения общей типологической классификации романа до сих пор, по признанию многих специалистов, остаётся нерешённой.
Среди разнообразных подходов к изучению типологии романного жанра, предложенных исследователями, можно выделить (в самом грубом делении) две преобладающие тенденции: историко-эмпирическую и дедуктивно-теоретическую. Если приверженцы второй линии стремятся, как правило, априорно построить жёсткую типологическо-классификационную схему для всего богатства известных форм (с последующим накладыванием готовых матриц на живой литературный материал), то адепты первой тенденции в большей мере идут от сложившихся исторически представлений о романных разновидностях; причём продвигающиеся таким путём исследователи в поисках единого принципа дифференциации доверяются, главным образом, собственной интуиции.
Сосуществование в науке чисто дедуктивного и так называемого «историко-эмпирического» изучения жанра во всём многообразии его форм наводит на мысль о необходимости и принципиальной возможности третьего – историко-теоретического подхода к проблемам типологии романа. Мысль о необходимости такого изучения была высказана (правда, в несколько иной терминологии) ещё в конце XIX века А.Н. Веселовским. О невозможности решать названные проблемы исключительно в теоретической плоскости писали и видные литературоведы прошлого столетия (Борис Томашевский, Стефания Скварчиньска, Цветан Тодоров, Поль Эрнади и др.).
Насущная необходимость интеграции двух традиционных путей типологического исследования романа была по-своему доказана и трудами М.М. Бахтина, значение которых для построения общей теории романа общепризнано. Как уже отмечалось, «единого стройного здания теории жанров М.М. Бахтин не выстраивал, это, видимо, не составляло цель его исследований»2. Но рождались его жанровые идеи в русле серьёзнейших методологических поисков, отмеченных эрудицией и проницательностью исследователя, а также стремлением к целостности концепции; потому-то они представляют немалый интерес в разных своих аспектах.
Добавлю, что при общей и ныне международной сакрализации имени и наследия М.М. Бахтина его вклад в разработку вопросов внутрижанровой типологии в полной мере всё же не был оценён ни в отечественной науке, ни в зарубежной, где интерес к М.М. Бахтину проявили, главным образом, придерживавшиеся структурно-семиотического подхода исследователи, которых в наследии учёного привлекали по преимуществу общефилософские и культурологические поиски, а собственно литературоведческие проблемы занимали далеко не в первую очередь. Словом, его роль в изучении ряда аспектов теории жанров ещё не выявлена достаточно полно и адекватно.
В своей работе «Формы времени и хронотопа в романе» учёный предложил в качестве критерия типологической классификации романных форм категорию хронотоп. Определив таким образом единый и универсальный принцип дифференциации, М.М. Бахтин как будто следовал вполне традиционным, дедуктивным путём. Однако сам ход его рассуждений в этом объёмном труде убеждает в том, что дедуктивный способ мышления органически уживается здесь с индуктивным, а диахронический аспект проблемы интересует автора никак не меньше, чем синхронический.
«...Рассмотренные нами хронотопы, – говорится в заключительной части работы М.М. Бахтина, – имеют жанрово-типический характер, они лежат в основе определённых разновидностей романного жанра, сложившегося и развивавшегося на протяжении веков...». В этом обобщающем выводе охарактеризована и функция изучаемой категории в ходе жанрово-типологической изменяемости романа, которую нельзя недооценивать и тем более – игнорировать.
Обстоятельному описанию подвергнуты в цитировавшемся выше труде разновидности античного романа. Выделив три основных вида хронотопа, автор соответственно охарактеризовал три разновидности античного романа: «авантюрный роман испытания», «авантюрнобытовой роман» и «биографический роман». В описании этих давно сложившихся и, можно сказать, застывших форм дедуктивный метод абсолютно уместен и продуктивен. Однако в тех рассуждениях, где исследователь прочерчивает историческую перспективу развития некоторых романных функций и вспоминает классические образцы романа нового времени, его схема лишается логической жёсткости и утрачивает свою заданную универсальность. К тому же, ставя во главу угла принцип диалогизации, М.М. Бахтин склонен называть романами сократические диалоги или переписку Цицерона, в то же время отказываясь именовать так некоторые классические романы XIX века.
В работе «Формы времени и хронотопа в романе» автор лишь однажды обращается к осмыслению специфического хронотопа в романе нового времени. Речь идёт о романе Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Раблезианский хронотоп исследован и со стороны его генезиса (в частности, совершенно по-новому поставлен вопрос об исторической роли пародийно-травестийных форм в художественном мире изучаемого произведения), и со стороны его структурных функций. Однако художественная уникальность книги Рабле, наглядно представленная в известной монографии М.М. Бахтина о французском писателе, явственно просматривается и в описании раблезианского хронотопа, которое при всём при том не даёт оснований говорить о принципе выделения и определения особого жанрового типа.
К тому же, основываясь на очевидной художественной специфике «Гаргантюа и Пантагрюэля», учёный сделал ряд общих выводов, явно преувеличив роль пародийно-травестийной линии в становлении и развитии романа, что уже не раз отмечалось теоретиками и историками литературы.
Очень важной является мысль М.М. Бахтина о возможной множественности хронотопов в творениях романистов XIX-XX веков. Этот вывод был продиктован пониманием меньшей жёсткости и большей мобильности романных структур в литературе упомянутого исторического периода, способности этих структур к выявлению и порождению различных, в том числе и совершенно новых жанровых модификаций.
Учитывая поразительное многообразие и историческую изменяемость художественных форм, исследователь не счёл возможным элементарно накладывать основные типы антично-романного хронотопа на позднейшие образцы изучаемого жанра. К этому, очевидно, следует добавить, что, рассуждая о романной специфике (в книге о Достоевском и целом ряде статей), он практически, как точно подмечено Е.М. Мелетинским, имел в виду прежде всего не античный или средневековый жанр, а роман нового времени, «и потому привычное со времён Гегеля мнение о том, что романная специфика отчётливо проявилась только в XIX-XX веках, как бы поддерживается авторитетом М.М. Бахтина».
Из жанровых модификаций романа нового времени особый научный интерес М.М. Бахтина вызывал роман воспитания (Bildungsroman), которому он посвятил фундаментальное монографическое исследование. В своеобразном предисловии к этому труду, озаглавленном «К исторической типологии романа», учёный специально обращается к проблемам типологии жанра, пытаясь развернуть их в историколитературной плоскости. Декларировав «попытку исторической классификации» романных разновидностей, он стремится изначально выделить важнейший, а потому единый принцип классификации. Таковым принципом на этот раз объявляется «построение образа главного героя». На основании такого критерия выделяются следующие типы романа: роман странствований, роман испытания героя, роман биографический (включая и автобиографический) и роман воспитания. Три первых типа охарактеризованы Бахтиным довольно лаконично, тогда как последний – описывается более обстоятельно.
При желании совсем нетрудно проследить аналогию между этой попыткой классификации и предложенной в работе о времени и хронотопе классификацией античного романа. Очевидно также, что типология, созданная на основании способа построения образа главного героя, строго говоря, является тоже дедуктивной. Тем не менее, разнообразный, весьма репрезентативный материал и даже избранная и вынесенная во главу работы категория («историческая типология романа») оказывают – независимо от изначальной установки – упорное сопротивление дедуктивной классификации и приводят проницательного литературоведа к мысли, что «ни одна конкретная историческая разновидность не выдерживает принципа в чистом виде»8. Тем самым подчёркивается необходимость интеграции исторического и теоретического подходов к поставленной проблеме.
Пути этой интеграции в немалой мере проясняются не столько в теоретических декларациях М.М. Бахтина, сколько в методологии его литературоведческих исследований. Сделаю попытку определить самые главные моменты в наследии выдающегося литературоведа, оплодотворившие дальнейший ход жанрово-типологических штудий.
Предложив в одной из своих работ определённый принцип классификации романных форм, а именно – хронотоп, в другой работе он отдал предпочтение новому критерию типологизации – способу построения образа главного героя. Опосредствованным критерием систематизации остаётся ещё и способ формирования образа автора в художественном произведении. В рассуждениях М.М. Бахтина категории автор и герой, начиная с 1920-х гг. (с работы «Автор и герой в эстетической деятельности»), мыслятся в неразрывном, диалектическом двуединстве. Один из важнейших аспектов, интересовавших учёного, – проблема отношения автора к герою – воспринимается им как немаловажный фактор, определяющий типологию героя, тесно связанную с феноменом жанровой типологии.
Ригористичный адепт дедуктивной систематизации, наверное, узрит здесь нарушение единого принципа классификации. Однако М.М. Бахтин и в других своих трудах выделял такую категорию, как самосоздание героя, видя в этом феномене своего рода художественную доминанту, «разлагающую монологическое единство произведения». Словом, речь может идти не столько о нарушении единого принципа, сколько о проявлении исследователем широты и гибкости мышления, допускающих составной, комплексный характер основного критерия типологической классификации самых многообразных явлений в искусстве. Само соотношение хронотопа как определённой системы координат действия с главным действователем – протагонистом произведения – представляется не только жанрообразующим, но и важным жанромодифицирующим фактором.
Описав основные хронотопы античного романа с достаточной полнотой, чёткостью и завершённостью, М.М. Бахтин не распространил эту схему на все позднейшие эпохи в истории мировой литературы. Как бы предваряя дальнейшие поиски решения этих сложных вопросов, он оставил своим последователям определённую «подсказку»: на первой стадии ставить и решать жанрово-типологические задачи на романном наследии отдельных историко-культурных эпох, оставаясь в исторических рамках каждой из них. Замечание о множественности хронотопов в богатстве романных разновидностей, порождённом новым временем, как бы предостерегает литературоведов от возможных упрощений, к которым приводит игнорирование живого литературного материала, приносимого в жертву стройности теоретической концепции. Так, хотя М.М. Бахтин в своих трудах анализировал, главным образом, старые формы романа, мы не найдём у него того гегельянского взгляда на историю жанра как уже состоявшийся и завершённый процесс, который содержится, например, в хорошо известной и давно вошедшей в научный обиход «Теории романа» Дьердя Лукача.
«...Нельзя не увидеть, – справедливо замечает Вяч. Вс. Иванов, – глубочайшей внутренней переклички сформулированных им [Бахтиным –
М.С.] закономерностей романа и структуры таких романов ХХ века, как «Улисс» Джойса, период создания которого был временем молодости Бахтина...». Разумеется, в ходе такого рассуждения можно было бы назвать, помимо «Улисса», и многие другие подлинно новаторские романы, созданные в разные периоды прошлого столетия.
Высказав мысль о возможности обнаружения множества хронотопов «даже в пределах творчества одного автора», М.М. Бахтин без какой-либо дидактики предложил литературоведам вполне чёткие установки на конкретное изучение художественного текста в первую очередь. Из его трудов совершенно ясно, что не типологическая классификация является в идеале априорной, а конкретное теоретическое изучение исторически изменяемых литературных форм непременно должно предшествовать теоретическим обобщениям.
Не случайно и то, что в названиях и подзаголовках его трудов, где ставится проблема типологии романа, обязательно присутствует уточняющее определение «исторический» (например: «историческая поэтика», «историческая типология» и т. п.). Продвигаясь в русле лучших традиций филологической науки, М.М. Бахтин вводил жанровотипологические штудии в системные рамки той научной дисциплины, которая со времён Александра Веселовского именуется исторической поэтикой.
Но, подобно своим великим предшественникам, он не создавал рецептурного справочника по теории литературы, а именно в таком качестве стали иногда восприниматься на родине исследователя, начиная с середины 1980-х гг., многие его идеи. Как точно и вместе с тем образно заметил М.Л. Гаспаров, «пророк нового ренессанса оказался канонизирован веком нового классицизма» и из его творческой программы сделали «теорию исследования».
В рамках отечественной науки М.М. Бахтин-теоретик в силу ряда причин остался, по сути, в изоляции, вне взаимодействия с приверженцами иных школ и научных подходов. Так, несмотря на известную (определяющую!) роль учёного в создании книги П.Н. Медведева «Формальный метод в литературоведении», потенциально продуктивный диалог Бахтина с корифеями русского формализма, к сожалению, не состоялся12. Но по прошествии времени с научным наследием М.М. Бахтина произошло то, чего счастливо избежали труды ведущих формалистов, а именно – своего рода канонизация имени учёного и его идей.
Такая канонизация сильно сузила границы продуктивности жанровых идей М.М. Бахтина. Освобождение от пут религиозного восприятия его трудов и обретение свободного и поистине творческого понимания подходов Бахтина к изучению жанровой системы и внутрижанровой типологии позволят, думается, литературоведам сделать новые шаги на пути исследования этого круга проблем.