2012 > Серебряный век: диалог культур. Сб. научных статей. — Одесса: «Астропринт», 2012. — С. 221–230.

Словосочетание «Серебряный век» применительно к истории русской культуры вошло в широкий литературный обиход сравнительно недавно. Достаточно отметить, что даже в серьёзных исследованиях русской культуры рубежа XIX–XX веков, предназначенных для студентов профильных факультетов, этот термин ещё не употреблялся в 1980-е годы.
Между тем впервые он появился уже в конце XIX века. Владимир Соловьёв в статье «Импрессионизм мысли» (1897) назвал Константин Случевский одним из «достойных представителей „серебряного века“ русской лирики».
В первой трети XX столетия понятие закрепилось в русской литературной критике. Среди «создателей» термина обычно называют поэта и переводчика Владимир Пяст и критика Разумник Иванов-Разумник.
В 1920–30-е годы выражение «Серебряный век» употреблялось преимущественно в эмигрантской среде. В своих мемуарах, посвящённых русской художественной эмиграции, о нём писал Сергей Маковский. Активным популяризатором термина стал Николай Оцуп, который в 1933 году в парижском сборнике «Числа» отмечал:
«…то, что мы называли „веком серебряным“, по силе и энергии, а также по обилию удивительных созданий почти не имеет аналогий на Западе: это как бы стиснутые в три десятилетия явления, занявшие, например, во Франции весь XIX и начало XX века…»
Не вдаваясь в обсуждение этого масштабного утверждения, можно лишь отметить, что представление об уникальности описываемого явления и предполагаемом «отсутствии аналогий на Западе» имело бы смысл постулировать понятие «Серебряного века» только в рамках определённого времени. В связи с этим принципиально важным становится вопрос о временных границах рассматриваемого периода. Общепризнано, что чётко определить исторические рамки крайне трудно, тем не менее рабочая гипотеза необходима для большей конкретности дискуссий.
Такой гипотезой могла бы служить концепция Михаил Гаспаров. В его известной работе «Поэтика „Серебряного века“» предложены условные, но убедительные временные координаты периода: 1890–1917 годы. Е. Г. Эткинд признавал, что «последней ярчайшей вспышкой [Серебряного века] был военный 1915 год», как бы сдвигая заключительную границу на два года назад. Иногда её сдвигают вперёд, на несколько лет, считая отчётливой хронологической вехой два трагических события одного месяца: 7 августа 1921 года умер Александр Блок, а 24 августа был расстрелян Николай Гумилёв.
Хотя эта привязка условна и приблизительна по части хронологии, она позволяет воспринимать понятие «Серебряный век» в контексте периодизации русской литературы конца XIX — начала XX веков. Е. Г. Эткинд называет этот период «узловым», а немецкий славист Вольфганг Казак — «фазой в русской культуре начала XX века».
Между тем мало кто из исследователей ставил целью чётко, с аргументами, вписать этот период в общую периодизацию русской литературы. Чаще внимание уделялось художественной специфике поисков в русской поэзии (реже — в прозе), изобразительном искусстве, театре и музыке рубежа веков.
Отдельно стоит отметить оригинальное название книги Омри Ронен «Серебряный век как умысел и вымысел» — можно было бы с такой же точностью сказать «промысел и домысел», однако историческая постановка вопроса как таковая там практически не рассматривается. Сколь бы впечатляющим ни было обсуждаемое определение не возникло на пустом месте: его исторические образцы и аналогии — ближние и дальние — найти не так уж сложно.
Самое раннее художественное явление, названное «серебряным веком», относится к древнеримской литературе послеавгустовского периода (Марциал, Петроний, Ювенал, Тацит). В основе такого определения лежало соотношение этого периода с «золотым веком» римской литературы времён Августа.
Словосочетание «золотой век» было первичным и уже в античные времена более частотным. Позднее оно многократно употреблялось в литературе, не только в историко-культурных рассуждениях. Оно обозначало, по меньшей мере на раннем этапе, вершины как в устройстве общества, так и в развитии культуры.
Историю литературного использования понятия обычно начинают с Гесиод, далее в этот ряд включают Овидий, Эразм Роттердамский, Уильям Шекспир (например, пьеса «Буря»), Сен-Симон, Ральф Уолдо Эмерсон и многих других. Как справедливо отметил голландский философ Йохан Хейзинга, «история всегда значительно больше увлечена проблемами становления и расцвета, чем упадка», и это замечание полностью применимо к культурологии.
В истории русской литературы «золотым веком» принято считать пушкинское время. Были попытки продлить его до второй половины XIX века, начиная отсчёт от Николай Карамзин (по В. Розанову), но эти идеи не закрепились в культурном сознании. На рубеже XIX–XX веков под «золотым веком» чаще понимался короткий, но блестящий пушкинский период развития русской поэзии.
Именно в это время, хотя термин ещё не стал общеупотребительным, в русской литературе появилось новое понятие — «железный век». Эта формула, восходящая к образности Евгений Баратынский («Век шествует путём своим железным...»), применялась к XIX веку и, по сути, к началу XX века, а в поэзии рубежа столетий её утвердил Александр Блок в произведении «Возмездии»:
«…Век девятнадцатый, железный,Воистину жестокий век…».
В своей речи «Судьба Блока» на вечере памяти поэта в 1921 году Борис Эйхенбаум отмечал:
«…В смерти Блока и в иступлённых криках Андрей Белый — судьба целого поколения, судьба всего символизма, изжившего себя среди ужасов нашего железного века…»
Появление этого третьего определения, чаще относящегося к историческому времени и реже — к историко-литературному периоду, создало целую шкалу однородных историко-культурных понятий. Основным принципом их дифференциации была, безусловно, оценочность. В словосочетании «серебряный век» тоже ощущается аксиологическое основание, но в рамках этой шкалы, где каждая пара понятий противопоставлена, даже условное определение приобретает дополнительный смысл.
Большой знаток мировой литературы и тонкий критик Дмитрий Святополк-Мирский в начале 1920-х годов попытался применить к современности привычное, сверхкомплиментарное понятие «золотой век». Однако впоследствии он сам предпочёл не пользоваться этим термином, не желая дублировать уже установленное явление и создавать терминологическую путаницу.
Высокая оценка, которой сопровождалось это понятие, имела основания, но не прижилась, поскольку не охватывала даже весь объём проблемы генезиса термина и не учитывала дополнительные, не менее значимые коннотации.
Сколько бы ни подчёркивалась национальная исключительность русской культуры, аналогии с античным или ренессансным прошлым, а также с более недавним зарубежным опытом, возникают сами собой. Например, написанный в 1873 году Марк Твен совместно с юристом и литератором Чарльз Дадли Уорнер роман «Позолоченный век» („The Gilded Age. A Tale of Today“) считается историками американской литературы «романом о социальном процессе и политической коррупции». В самом названии ощущается пародийный вызов ходячей тогда официозной формуле, восторженно характеризовавшей американскую действительность периода Реконструкции как «золотой век» („The Golden Age“). В данном случае пародирование выступило подходящей сатирической формой оценочного суждения, а эпитет «позолоченный» в лингвистическом отношении является контекстуальным антонимом общепринятого в официальной прессе того времени определения «золотой».
Аналогичная лексическая антонимия прослеживается и в соотношении терминов «золотой» и «серебряный», применительно к разным векам русской культуры, прежде всего — русской поэзии. Конечно, одно и то же слово может вступать в различные антонимические связи. По сравнению с такими понятиями, как «бронзовый век» или «железный век», формула «серебряный век» звучит комплиментарно. Однако поскольку понятия о трёх веках русской культуры расположены на одной шкале, иерархичность определений позволяет выделить главный акцент: «серебряный» уступает «золотому».
Отсчёт для термина «серебряный век» берётся не от последующих, по-разному прогнозируемых этапов, а от непосредственно предшествующих (как в случае с древнеримской литературой на пороге новой эры) или исторически удалённых на несколько поколений, как это делалось в основательных рассуждениях о русской литературе рубежа fin de siècle.
Собственно, оценочность — принцип, в целом плохо совместимый с терминологичностью — возобладала в толковании понятия «серебряный век» тогда, когда оно вошло в активный литературный обиход, а именно — в последней четверти XX века и на пороге нового тысячелетия. Эта оценочность была и остаётся однозначно позитивной, если не сказать суперлятивной. Она предшествовала конкретному изучению культурных явлений, относимых к этому периоду, и предопределяла отношение к ним. Эффект восхищения и любования порой заменяет необходимость «рассматривать конкретный объект в рамках ценностного анализа», как выразился Макс Вебер. Примером Может служить позднейшее восприятие наследия русских поэтов «серебряного века». Состав этой поэзии, как и прочих жанровых групп, определяется разными исследователями совсем не одинаково.
Так, П. Гайденко в солидной монографии «Владимир Соловьёв и философия Серебряного века» вписывает русскую «формальную школу» с её филологическими исканиями в эстетику этого самого века [2; 55—56], не смущаясь тем, например, обстоятельством, что ведущие русские формалисты (Тынянов, Эйхенбаум, Шкловский, Винокур), хотя и пережили интересующий нас период на два-три десятилетия, никогда даже ретроспективно не выделяли его по оценочному принципу и не пользовались обсуждаемым определением.
Автор специальной статьи об эстетике Серебряного века В. Бычков выделяет три направления «интеллектуально-художественного творчества» исследуемого им века: «религиозную философию, символизм и авангард…» [1; 47—57]. Трудно представить, каковы есть или будут результаты декларированного философом «систематического изучения», если уже в «пролегоменах» им составлен откровенно гетерогенный ряд «интеллектуально-художественных» явлений.
Значительно точнее, думается, судит М. Л. Гаспаров, считающий главными составляющими течениями в поэзии Серебряного века символизм (две его волны), акмеизм и футуризм [3; 4].
Безусловно, символистская поэзия занимает центральное место в поэтическом наследии Серебряного века, и именно она вызвала к жизни комплиментарные оценки всего историко-литературного периода. Правда, произошло это с солидным опозданием, тогда как современники расцвета символистской лирики судили о ней в целом с большей осторожностью, если не сказать — с большей долей скептицизма.
Так, весьма критически воспринимал достижения старших символистов (в частности, поэзию В. Брюсова) главный герой цитировавшейся выше книги П. Гайденко — Владимир Соловьёв, писавший, в частности: «…Порода существ, именующихся русскими символистами, имеет главным своим признаком чрезвычайную быстроту размножения…».
Уже выбор лексики в приведённом суждении даёт ясное представление об оценке, данной ранним символистам В. Соловьёвым, пародировавшим их «шершаво­декадентные вирши» [10; 212]. О стихах Брюсова в той же статье сказано ещё более определённо: «...Общего суждения о г. Валерии Брюсове нельзя произнести, не зная его возраста. Если ему не более 14 лет, то из него может выйти порядочный стихотворец, а может и ничего не выйти. Если же это человек взрослый, то, конечно, всякие литературные надежды неуместны...» [15; 509]. В рамках поставленной темы нет необходимости соглашаться или спорить с видным мыслителем; показателен сам факт его отношения, его оценки.
Спустя четверть века хорошо знавший поэзию и младших символистов О. Мандельштам характеризовал русский символизм как «огромный махровый гриб на болоте девяностых годов, нарядный и множеством риз облечённый» [9;173] и делал исключение только для Блока. В другом месте, рецензируя«Альманах муз», где были напечатаны стихи Брюсова, Мандельштам заметил: «...Мишурная мантия ложного символизма совершенно вылиняла, потеряла всякий вид и по справедливости вызывает весёлую улыбку поэтической молодёжи...» [9; 252]. Образность определений («махровый гриб», «мишурная мантия» и т. п.) не вызывает никаких сомнений в однозначности суждений выдающегося поэта о целом течении или, по крайней мере, о большинстве его представителей.
Интересно и то, что оценочное понятие «Серебряный век» (с комплиментарным наполнением) не было подхвачено и, как говорилось выше, вовсе не употреблялось виднейшими литературоведами — современниками и знатоками поэзии символистов (по крайней мере, младших): Ю. Н. Тыняновым, Б. М. Эйхенбаумом, Б. В. Томашевским, Г. О. Винокуром, Л. Я. Гинзбург и др. Причём это замечание относится не только к их статьям и книгам 1920­х годов, но и к более поздним историко­литературным трудам, в которых фигурируют имена и творчество ряда поэтов, ныне включаемых, как правило, в ряд мастеров «серебряного века».
Причина, полагаю, не только в том, что тогда это понятие бытовало в лучшем случае в эмигрантской литературе и ещё не пришло в пределы страны, где произросло изучаемое явление. Вчитываясь в суждения родоначальников русской формальной школы о символистской поэзии, можно допустить, что они не склонны были в оценочном плане преувеличивать значение этого художественного феномена. Испытывая же повышенный интерес к авангардистским течениям и прежде всего к футуризму, не считали возможным объединять столь разнородные в качественном отношении явления, как символизм, футуризм и акмеизм. Такой подход наверняка может быть сегодня оспорен, но в плане разговора об оценочной основе термина «серебряный век» он весьма показателен.
Идеологические шоры, накладываемые на литературоведческие разыскания в Советском Союзе на протяжении более чем половины ХХ столетия, неизбежно привели к временному занижению художественной значимости этого периода в истории литературы, когда исключения делались, по сути, лишь для немногих отдельных мастеров. На новом историческом витке сработала в какой­то мере закономерная реакция на прежние запреты и ограничения, на смену которым пришло безудержное восхваление и приобщение к выстраиваемому ряду всё новых и новых имён.
Учитывая чрезмерно широкую употребительность, если не сказать затасканность, исследуемого понятия в последние три десятилетия, нельзя не увидеть, что она крепко связана и с расширительным толкованием наименования, распространяемого на слишком большое поле художественных явлений рубежа XIX—XX вв. и первой четверти XX века. Безмерной широте соответствует и явно завышенный тонус похвал по адресу не только вершинных, но и более чем заурядных произведений поэзии (а тем более — прозы и драматургии) указанного периода.
Обратив внимание на эту особенность современной литературы о серебряном веке (предметом конкретного рассмотрения явился очерк Галины Рыльковой «На склоне Серебряного века»[13]), один из ведущих в наше время знатоков литературы той переходной эпохи А. В. Лавров вспоминает характеристику, данную Эллисом (Кобылинским) культуре своего времени: «пантеон современной пошлости» — и затем заключает: «...Тот же «пантеон современной пошлости» заявляет нынче о себе на каждом шагу в патетических заклинаниях и восторженных медитациях на тему «серебряного века...» [7; 246]
Несомненно, каждая из творческих личностей, попадающих в створ исследований о «серебряном веке», в той или иной мере заслуживает и читательского внимания, и комментированных изданий (или переизданий), и серьёзных исследований. Что же касается общих трудов о целом периоде и пучке предположительно взаимосвязанных — не только исторически, но и эстетически — течений в искусстве, то здесь будет не лишним учитывать аксиологическую составляющую в устоявшемся словосочетании, дабы удержаться от крайностей — непомерно завышенных оценок и слишком расширенного представления о предмете.

Литература

Бычков, В. В. Эстетика Серебряного века: пролегомены к систематическому изучению // Вопросы философии, 2007, № 8. С. 47—57.
Гайденко, П. П. Владимир Соловьёв и философия Серебряного века. М.: Прогресс—Традиция, 2001. 468 с.
Гаспаров, М. Л. Поэтика „Серебряного века“ // Русская поэзия «серебряного века»: антология. М.: Наука, 1993. С. 4—43.
Дмитриев, С. С. Очерки истории русской культуры начала ХХ века. М.: Просвещение, 1985. 256 с.
Иезуитова, Л. А. Что называли «золотым» и «серебряным» веком в культурной России XIX — начала XX вв. // Гумилёвские чтения: Материалы международной конференции филологов-славистов. СПб.: СПГУ, 1996. С. 11—24.
Культурология. ХХ век. Антология. М.: Юрист, 1995. 703 с.
Лавров, А. «Серебряный век» и/или «пантеон современной пошлости». О русской поэзии 1900-х // Новое Литературное Обозрение, 2001, № 51. С. 240—247.
Маковский, С. На Парнасе «Серебряного века». Мюнхен: Изд-во Центрального Объединения политических эмигрантов из СССР, 1962. 364 с.
Мандельштам, О. Слово и культура. М.: Советский писатель, 1987. 320 с.
Мелочи жизни. Русская сатира и юмор второй половины XIX — начала XX в. М.: Худож. лит., 1988. 416 с.
Оцуп, Н. Океан времени: Стихотворения. Дневник в стихах. Статьи и воспоминания. 2-е изд. СПб.: Логос, 1994. 615 с.
Ронен, О. Серебряный век как умысел и вымысел. М.: ОГИ, 2000. 152 с.
Рылькова, Г. На склоне Серебряного века // Новое Литературное Обозрение, 2000, № 46. С. 231—244.
Святополк-Мирский, Д. П. Поэты и Россия: Статьи, рецензии, портреты, некрологи. СПб.: Алетейя, 2002. 366 с.
Соловьёв, В. С. Философия искусства и литературная критика. М.: Искусство, 1991. 699 с.
Эйхенбаум, Б. М. Мой временник. СПб.: Инапресс, 2001. 652 с.
Эткинд, Е. Г. Единство „серебряного века“ // Эткинд, Е. Г. Там, внутри. Русская поэзия XX века. СПб.: Максима, 1995. С. 9—24.
Bradbury, Malcolm. „Years of Modern“: The Rise of Realism and Naturalism // American Literature to 1900 / Ed. by Marcus Cunliffe. London: Sphere Books Ltd., 1973. Pp. 355—390.
Huizinga, J. The Waning of the Middle Ages. Hammondsworth: Penguin Books, 1979. 342 p.
Kasack, Wolfgang. Lexikon der Russischen Literatur des 20. Jahrhunderts. 2e Auflage. München: Verlag Otto Sagner in Kommission, 1992. 1198 s.