2012 > Studia Rossica Poznaniensia, z. XXXVII. — Poznan, 2012. — S. 319–326.

Роман Михаила Салтыкова-Щедрина Современная идиллия создавался в пореформенное время. Первые главы появились в „Отечественных записках”
в 1877 г., продолжение последовало в 1878 году, а последующие главы публиковались в том же журнале в 1882-1883 годах. Критика не была единодушна в обсуждении нового произведения сатирика, однако нельзя игнорировать тот факт, что высокие оценки роману дали видные литераторы-современники,
в том числе Павел Анненков и Иван Тургенев, Иван Гончаров и Лев Толстой. Дальнейшее восприятие книги в литературной среде и в более широкой, но
просвещенной читательской аудитории подтвердило их проницательность.
Ироническое употребление жанрового обозначения „ идиллия” в названии было очевидным не только для круга явных поклонников писательского
таланта Щедрина. Четкий акцент проставлен уже в выразительном эпиграфе к роману: „Спите! Бог не спит за вас!”. Под эпиграфом стояло громкое и хорошо знакомое русскому читателю имя - Василий Жуковский. Источником послужил романисту достаточно вольный перевод (с немецкого) рефрена из
баллады Иоганна Петера Гебеля Деревенский сторож в полночь, выполненный Жуковским:
Полночь било: в добрый час!
Спите, бог не спит за нас!
От внимательного читателя и знатока творчества Жуковского — переводчика — не могло укрыться, что слово «нас» отнюдь не по ошибке было заменено в романе на «вас», а после слова «спите» поставлен релевантный восклицательный знак, не столько усиливающий императивное звучание, сколько создающий иронический эффект. Не случайно ту же строку дословно повторил писатель в главе XIV. Такие изменения кардинальным образом преобразили семантику поэтических строк. В таком виде они вполне соответствовали наступательному характеру политической сатиры автора, совершенно не склонного польстить своему читателю, а нацелившего юнального идеологию и жизненную стратегию некоторых слоев русского общества, пребывающего в привычной для него гражданской спячке.

Как точно замечено американским теоретиком литературы Уэйном Бутом, в литературе «иронические атаки обычно направлены против позиций, занятых определённой частью возможных читателей…».

Жанровые традиции и идиллия как таковой вряд ли привлекали Салтыкова-Щедрина, а если и употреблял он их в сочинениях, то исключительно в насмешливом тоне. К примеру, в одной из своих критических статей, написанных для «Отечественных записок», он посмеивался над пустословием либералов: «…Жизнь русского мужика тяжела, но не вызывает чувства бесплодной и всегда оскорбительно-жалостной жалости, ни тем не менее идиллических (выд. мной — М. С.) приседаний…».

Впрочем, свойственное всему роману — от эпиграфа до финала — сатирическое начало, даже в столь сильной концентрации, не только не решает, но даже не ставит вопрос о жанровых свойствах произведения. Сатирическими могут быть и короткая эпиграмма, и поэма, и очерк, и рассказ, и повесть, и пьеса. По объему книги и, что более важно — по объему сюжета, современная идиллия, несомненно, представляет собой роман. Историки литературы часто вносят уточнения в термин «сатирический роман». Однако же сатирические романы в мировой литературе за последние три столетия встречались весьма разные, существенно отличающиеся друг от друга и степенью соотнесенности изображённого мира с миром реальным, и способами типизации героев и ситуаций, и по пространственно-временной картине изображения, и по стилистике.

В обстоятельной монографии, специально посвящённой этому произведению Салтыкова-Щедрина, Алла Жук поставила книге вполне определённый ряд, дающий некоторое представление о её жанровой специфике. «…При внимательном сопоставлении Дон Кихота, Пиквикского клуба, Мертвых душ. Современной идиллии не могут не броситься в глаза присутствующие в ней некоторые общие структурные закономерности… Общность проявляется прежде всего в сходном «типе ведения сюжета». По реально-историческому пространству Российской империи движется неразлучная пара героев — рассказчики Глумов — наподобие Дон Кихота и Санчо Пансы, Филдинговских Джозефа Эндрюса и пастора Адамса или Тома Джонса и Партриджа, да ещё ряд героев других романов того же типа. Эта общность даёт основания соотнести Современную идиллию с романами сервантесовского типа, именуемыми иногда «романами большой дороги».

Говоря о сходстве книги Салтыкова-Щедрина с романами, ведущими своё происхождение от сервантесовского Дон Кихота, следует оговориться, что героя, подобного «рыцарю печального образа», в Современной идиллии нет, да и быть не могло. Сатирический характер книги исключал возможность появления на авансцене повествования нового носителя благородной жизненной идеи, и центральные персонажи являлись объектами сатирического осмеяния не в меньшей мере, чем эпизодические.

Нет здесь и контрастной пары движущейся персонажей, как у Сервантеса или Филдинга, нет полной гегемонии повествователя над сюжетно-событийным рядом. Словом, можно говорить о неполном совпадении, но разве что о некоторой близости Современной идиллии к «романам большой дороги», причём своего рода образцом для писателя послужили не столько западноевропейские романы такой разновидности, сколько голевская поэма.

Тем более что есть в Щедринской идиллии персонаж (Балалайкин), в этике и образе жизни которого не так трудно отыскать кое-какие черты генетического родства с Чичиковым. В русле этой традиции находятся и такие компоненты повествования, как вставные и ино-жанровые тексты. Таковы, например, сказки и истории, рассказываемые поочерёдно разным действующим лицам в деревне Проплеванной (глава XX) — своего рода «проплеванный» Декамерон.

Это и «Сказка о ретивом начальнике, как он своим усердием высшее начальство огорчил», и простодушный рассказ Фаинушки, и новелла об Анне Ивановне (216–219), и сказка с фельетонным пафосом о суде над «пискарем» (226–234), и даже вставная пьеса «Злополучный пискарь, или драма в Кашинском суде» в XXIV главе (235-244).
Среди вставных компонентов есть и публицистические формы, например, путевой журнал героев в главе XVI или фельетон Властитель дум, рассказанный «корреспондентом», и Жизнеописание 1-й гильдии купца Онуфрия Петровича Парамонова (свое рода краткая хроника жизни и деятельности) в том же «проплеванном» Декамероне.

В восьмой главе есть даже псевдодокументальная вставка, сочинённая одним из персонажей — Устав о благопристойном обывателях в своей жизни поведении (косноязычное название способно сразу создать комический эффект).

Обращает на себя внимание тяготение романа к вставным сказкам. Этот жанр, как известно, занимал в творчестве писателя весьма заметное место. Первые его сатирические сказки были написаны ещё в конце 1860-х годов и появились в Отечественных записках в 1869 г. Однако большинство сатирических сказок создавались Щедриным в 1883–1886 гг. Можно сказать, что премудрый пискарь сначала «вынырнул» на страницах Современной идиллии, а лишь в 1883 г. обрёл известность как персонаж одноимённой сказки после публикации её в Общем деле.

При этом нельзя сказать, что вставная сценка была лишь драматизацией сюжета задуманных прозаических сказок. Если в сказке объектом сатиры является собственно пискарь с его пустоцветной жизненной позицией, стратегией выживания и поразительно убогим пониманием смысла существования (эпитет «премудрый» носит явно саркастический характер), то в драматической вставной сценке суровому осмеянию и осуждению с помощью сатирических средств подвергается российское правосудие в его провинциальном варианте.

Включение в роман лаконичных текстов совсем иного жанрового свойства, хоть и связано с определённой литературной традицией, но в контексте русской прозы пореформенного периода выглядело весьма самобытно и заметно выделяло произведение Щедрина даже среди сатирических книг его времени. Вставные компоненты придавали произведению новые жанровые признаки, а именно — признаки синтетичности.

Нужно сказать, что стремление к жанровой синтетичности было характерно для Щедрина на разных этапах его творчества. Например, новеллистическая природа Истории одного города не укрылась от взгляда самых разных исследователей. К тому же предваряющие собственно рассказы о городе Глупове вступление от издателя и обращение «К читателю» создавали некоторый публицистический камуфляж.

Заметна тяга к синтетичности и в сказках; названия многих из них снабжены подзаголовками, приносящими дополнительный жанровый акцент. Так, сказка Деревенский пожар имеет подзаголовок Ни то сказка, ни то быль, сказка Христова новь — «Предание», сказка Путем-дорогою — «Разговор». А у сказки Приключение с Крамольниковым иронический подзаголовок, как будто прямо указывает на заданную синтетичность жанра — «сказка-элегия». Жанровая дефиниция «элегия» в этом подзаголовке выполняет приблизительно ту же функцию, что и слово «идиллия» в названии рассматриваемого романа.

Сравнительное обилие литературно-жанровых определений в Современной идиллии гармонирует с высокой концентрацией литературного материала — реминисценций, цитат, имён. Помимо авторского эпиграфа из «подправленного» Жуковского, в книге цитируются (как правило, не автором, а персонажами) «духоподъёмные» стихи из од, Державина (На взятие Варшавы), его же стихотворений Фелица, Вельможа и Осень во время осады Очакова, басни Ивана Крылова, «Кудри» Владимира Бенедиктова, строки из пушкинской Чёрной шали и его же агрессивно-патриотические строки, адресованные «клеветникам России», Марсельеза в оригинале, маловысокохудожественные строки из стихотворения Василия Алферьева На нынешнюю войну, пользовавшегося большой популярностью у жёлтой прессы и обывателей в годы Крымской войны:

Вот в воинственном азарте
Воевода Пальмерстон
Разделяет Русь на карте
Указательным перстом.

Вспоминаются в множестве и имена знаменитых, равно как и малоизвестных литераторов. Понесколько раз встречаются имена Грибоедова, Пушкина, Крылова, Гоголя и названия их произведений; упоминаются Дмитрий Аверкиев, Григорий Данилевский, Аполлон Майков, Василий Немирович, «Фаддей Венедиктович» (Булгарин — М. С.), Алексей Суворин, авторы былых варьянских романов Белло и Поль-де-Кок, и даже опера Верди (на сюжете драмы Виктора Гюго) Эрнани, композитор Оффенбах, цензор Красовский, издатель Фёдор Баймаков и др.

За шуткой над «знаменитым г. Зетом» легко угадывался фельетонист Виктор Буренин, а в «маститом московском историке» нетрудно было узнать Михаила Погодина. На страницах романа встречаются названия русских литературных журналов, фигурируют Публичная библиотека, Александринский театр, собрания библиофилов и проч.
В саркастическом ключе представлены рассуждения Глумова о «сюжете», увязавший с этим «эстетический спор». Издевкой над псевдонаучностью выглядит замечание о «кафедре сравнительной мифологии». Неслишком серьёзными и обоснованными выглядят и притязания героев на занятия фольклористикой.

В общем, в большинстве произведений есть имена, уже известные любителям российской словесности. В этом плане прежде всего интересны центральные персонажи — Глумов. Такая фамилия стала чуть ли не нарицательной благодаря пьесе Александра Островского На всякого мудреца довольно простоты (1868); встречалась она и в произведениях самого Салтыкова-Щедрина, как, например, Помпадуры и помпадурши, В среде умеренности и аккуратности, Дворянские мелодии, Дети Москвы, Неоконченные беседы.

Персонажем второго ряда в Современной идиллии является адепт упомянутых выше добродетелей («умеренность и аккуратность») Алексей Степаныч Молчалин; его хрестоматийное имя, это гребедовский персонаж, уже фигурировало в названиях цикла щедринских очерков Господа Молчалины, а молчалинские добродетели — умеренность и аккуратность — персонифицировались в образах двух «бобылок» в сказке Щедрина Добродетели и пороки.

Кроме того, из гребедовского набора встречаются в романе имена Чацкого и Репетилова. Среди других литературных имен — Тряпичкин (приятель и адресат Хлестакова, персонаж за сценой из гоголевского Ревизора), Расплюев (персонаж двух пьес из драматической трилогии Александра Сухово-Кобылина) и некоторые другие.

Особого упоминания заслуживает ещё одно нестандартное имя, присвоенное одной из личностей, населяющих художественный мир романа — «странствующий полководец Полкан Самсонович Редедя», время от времени возглавляющий армию африканских племён, а «в свободное от междоусобий время служивший понаймуметр дотелем». Здесь Щедрин использовал историческое имя князя касогов (адыгов) Редеди, жившего в XI веке, упомянутого в Повести временных лет и Слове о полку Игореве. Имя Редеди встречается у Щедрина и в других текстах, например, в письме Александру Пыпину от 1 ноября 1883 года:

«…Вспомните, что Редедя Сербию освобождать ходил, всю Россию взбаламутил…»

Тут писатель имел в виду конкретную фигуру современника — генерала Михаила Черняева, бесславно проявившего себя на русско-турецкой войне.

Обилие цитат, литературных реминисценций и имён популярных персонажей находит своё образное соответствие в щедринской лексике и фразеологии. Некоторые характерные «словечки» и словосочетания происходят из известных источников, тогда как другие являются собственно щедринскими.
Ограничусь несколькими выразительными примерами: «в самую гущу благонамеренной действительности», «внешняя благопристойность выражается в действиях и телодвижениях обывателя», «не оставлял собеседования с графином», «безраздельная торговля благонамеренностью распивочно и навынос», «кодекс уголовно-политический», «на самом дне реки забвения», «сомнения самого неопрятного свойства», «научные наблюдения по части основ и краеугольных камней» и многие другие, дающие пищу для рассуждений как литературоведам, так и лингвистам.

Несомненно, специалист по стилистике русского языка обнаружит в щедринском романе целый ряд запоминающихся оксюморонов. Например: «благопотребно сквернословить», «пленительная нестеснительность», «аллегорические телодвижения», «Добромысл Гадюк». Иногда оксюморон развернут в пространное, часто неудобоваримое словосочетание; так, в рассказе потомка Гадюка Ивана Иваныча Очищенного (глава пятая) говорится о неких губернских правлениях:

«како таковым благопотребным на закон наступаниям приличное в законах же оправдание находить».

В подавляющем большинстве таких слов и выражений, несмотря на вымышленный характер имен и названий, выставлялись на обозрение и осмеяние вполне конкретные явления современной Щедрину действительности.

Например, периодическому изданию с забавным названием Краса Демидрона дается такое определение: «газета ассенизационно-любострастная, выходящая в дни публичных драк». Любопытно, что порожденные своим временем многие саркастические определения не утратили злободневности и спустя более ста лет. Так, «странствующий полководец» Полкан Редедя рассказывает о том, что у зулусов, вместо путей сообщения, устроено «министерство кукуевских катастроф», само наименование которого, возможно, вызывает у читателя более поздних времен ассоциацию с современным «Министерством по чрезвычайным ситуациям».

Обилие упоминаемых литературных имен, цитирование известных художественных произведений, множество литературных реминисценций, эпиграф, тяготение к таким стилистическим средствам, как гротеск, пародирование и ирония, создало чрезвычайно высокую концентрацию литературного материала. Это позволяет воспринимать роман Современная идиллия как своего рода провозвестника ставшей популярной в следующем столетии т.н. «филологической прозы». Такое свойство, безусловно, отразилось и на жанровом своеобразии произведения.

Определенное своеобразие роману придавала и та особенность, которая не ускользнула от взгляда ранних исследователей, принадлежавших к культурно-исторической школе. Так, Владимир Кранихфельд в главе о Салтыкове-Щедрине, вошедшей в многотомную историю русской литературы, писал:
«…В Современной идиллии чаще и ярче, чем в других сатирических произведениях, вскрывается излюбленный прием Щедрина — причудливые сочетания фантастики с реализмом…». Об этом же гротескном сочетании пишут иногда и новейшие исследователи. Так, Александр Ауэр характеризует финал рассматриваемого романа как «условно-фантастический». Впрочем, такого рода сочетание фантастического с реальным характерно для целого ряда классических произведений мировой сатиры разных эпох, особенно для тех, в которых сатира целена на легко узнаваемые, вполне конкретные пороки современного общества и их носителей.

Современная идиллия принадлежит к какому ряду произведений, в которых сатирическая доминанта служит катализатором синтеза целого ряда характеризованных выше (либо только упомянутых) романных тенденций. Их гармоническое сочетание порождает выразительный роман-памфлет, отмеченный как причастностью к ценным традициям европейской и русской сатиры, так и художественным своеобразием, проявившимся не в последнюю очередь в жанровом аспекте произведения.