1981 > Studia Rossica Poznaniensia, z. XV, Poznań, 1981. — S. 41–50.

Лоренс Стерн, как известно, был одним из любимых писателей Льва Толстого и его духовным спутником на протяжении многих лет жизни. С романом Стерна Сентиментальное путешествие Толстой познакомился (сначала, по-видимому, во французском переводе), когда ему еще не было двадцатилет, а в 1850 году Толстой прочел эту книгу в оригинале, и роман Стерна взволновал его и увлек. Спустя сорок с лишним лет, излагая в письме М. М. Ледерле перечень „произведений, произведших впечатление”, он включил Сентиментальное путешествие в число книг, произведших „очень сильное” впечатление на него в возрасте от четырнадцати до двадцати лет. Наконец, последняя запись Толстого о Стерне датирована 25 декабря 1909 года.Особенно сильным было это увлечение в 1850- 1852 годах. В 1851 году Толстой работал над переводом Сентиментального путешествия с английского языка на русский. Влияние стерновской манеры ощутимо в таких ранних произведениях создателя Войны и мира, как История вчерашнего дня,Четыре эпохи развития, Детство и в меньшей степени — Отрочество. Несколько раз встречается имя Стерна и в дневниковых записях Толстого за1851 - 1852 гг. да и повествовательная манера Дневников молодого Толстого в ряде мест вызывает ассоциации с прозой Стерна.
Вопрос о рецепции Толстым творчества Стерна и о влиянии Стерна на раннюю прозу Толстого уже ставился в литературоведении. В этой связи можно назвать труды Б. Эйхенбаума, П. Попова, В. Шкловского, С. Бочарова, Э. Зиннера, А. Елистратовой, Э. Симмонса, Э. Веделя, К. Атаровой и др. Усилиями ряда ученых уже в 1920-е - 1930-е годы было выяснено, что интерес Толстого к автору Сентиментального путешествия не был случайным, он вписывался в более общую тенденцию — тяготение молодого писателя к своим „литературным делам”, к традициям прозы века Просвещения.... В отличие от многих своих современников, — констатирует американский литературовед Филип Рав, — Толстой не прошел через школу романтизма ... У него было немного связей с литературной культурой, развившейся в России после 1820 года; несомненно, больше общего было у него с его литературными дедами, чем с литературными отцами. Постольку, поскольку можно вообще говорить о литературных традициях, которым он следовал, поиски их ведут в восемнадцатый век, к Руссо, к Стерну, к французским классикам, а в России — к периоду Карамзина, Жуковского, Новикова и Радищева ...*
Сам Толстой несколько „облегчил” задачу своим критикам и будущим исследователям. Он не только включил Стерна в круг любимых писателей«(и засвидетельствовал это на бумаге). Более того: в 1906 году он признался, что в пору работы над Детством находился под сильным влиянием Сентиментального путешествия Стерна и Библиотеки моего дяди Рудольфа Тепфера. В свете этого не случайно внимание исследователей генезиса ранних произведений Толстого, их стиля, творческой эволюции великого писателя в целом к проблеме „Толстой и Стерн”. И все же, несмотря на существование ряда трудов, посвященных этому вопросу, он еще нуждается, на наш взгляд, в некоторых разъяснениях и уточнениях. Прежде всего нет достаточных оснований говорить об увлечении молодого Толстого Стерном вообще. Из наследия Стерна его по-настоящему интересовала лишь одна книга — Сентиментальное путешествие.
В личной библиотеке Н. Толстого в Ясной Поляне не было других книг Стерна, кроме Сентиментального путешествия на английском языке*. Мемуарная литература о Толстом, переписка писателя, наконец, Дневники не содержат свидетельств его серьезного интереса к другим произведениям Стерна. В связи с этим представляется неправомерным заключение комментатора Дневников о значении первого романа Стерна для становления Толстого-прозаика. Комментируя запись в Дневнике от 14 мая 1852 года „Орлиные носы (горцев — М.С.) сводят меня с ума”, А.С.Петровский пишет: „...восклицания об «орлиных носах» навеяно, по-видимому, чтением Жизни и приключений Тристрама Шенди, восхищавшего Толстого в это время английского писателя Стерна...”
Помимо ошибки в переводе названия книги Стерна (роман называется Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена), в этом суждении содержится•совсем не обоснованная гипотеза. С таким же успехом можно утверждать, что, например, рассуждения о телосложении людей в Четырех эпохах развития навеяны теми же размышлениями о носах из Тристрама Шенди. Правда, в Дневниках JI. Н. Толстого от 2 июля и от 4 июля 1852 года естьдве цитаты из произведений Стерна во французском переводе, который Толстой, по-видимому, читал не столь пристально. В этот том входят Мемуары Стерна, из которых взята первая питата, и семьдесят шесть глав Тристрама Шенди. Выбор процитированных фраз носит случайный характер; других упоминаний о Тристраме Шенди или иных произведениях Стерна, написанных до Сентиментального путешествия, в Дневниках нет. К тому же Толстой пользовался в данном случае французским переводом. (Французский издатель позволил себе привычные для эдиционной практики тех лет вольности. Так называемые Мемуары Стерна скомпилированы им из кратких Воспоминаний писателя, его писем и отрывков из художественных произведений. Роман Жизйь и мнения Тристрама Шенди публикуется без подразделения на девять томов, как это имеет место у Стерна, а делится лишь на главы, которым даны произвольные заголовки).
В Дневниках Толстого есть запись, датированная 3 января 1909 года: „Как хорошо: Я есмь — смерти нет. Смерть придет — меня не будет”. Комментатор 57 тома полного собрания сочинений Толстого, виднейший его биограф H. Н. Гусев указывает, что это цитата из Жизни и мнений Тристрама Шенди. При этом мы не имеем ни прямых, ни косвенных указаний на то, читал ли Толстой этот роман позднее 1851 года, прочитал ли он до того, на Кавказе французский перевод романа полностью; нельзя исключить и возможности знакомства Толстого с этой фразой, как говорится, „из вторых рук” . Если же речь заходит о произведении Стерна, текст которого был хорошо известен Толстому, произведении, о котором он часто писал, которое он читал и перечитывал в оригинале в разные годы жизни, цитировал, переводил, откуда взял эпиграф к дванадцать девятой главе Отрочества — то это роман Сентиментальное путешествие (A Sentimental Journey through France and Italy).
Другой частный вопрос поставленной проблемы, также требующий дополнительных уточнений, можно сформулировать так: „Было ли отношениеТолстого к Стерну неизменным или оно претерпело некоторые изменения?” В какой-то степени ответ на этот вопрос можно прочитать в прямых высказываниях автора Анны Карениной, но, несомненно, что он связан с эволюцией творчества самого Толстого.
Большинство исследователей, обращавшихся к интересующей нас проблеме, сходились в мысли, что отношение Толстого к английскому писателю претерпело определенную эволюцию. Однако в истолковании этой эволюции единства нет и наметились по крайней мере три различные точки зрения.Так, П. Попов в работе Стиль ранних повестей Толстого противопоставляет Стерна с его „деструктивным, атектоническим стилем” Льву Толстому с его тягой к тектонике и стремится показать, как русский писатель, „переходя от одной редакции Детства к другой, постепенно изживал манеру Стерна.. .” аЭту же, по сути, точку зрения излагает новейший исследователь К. Н. Атарова в обстоятельной статье Лев Толстой и Лоренс Стерн11. Сторонникитакого взгляда опираются прежде всего на замечание самого Толстого о том, что отступления „тяжелы” даже у Стерна, на критические его сужденияо собственных ранних произведениях (особенно — о Детстве), созданных под явным влиянием Стерна, и т.п., а П. Попов — и на тщательный анализстиля ранних книг Толстого с учетом творческой эволюиии писателя в 1850-е годы.
Противоположного взгляда придерживается, например, американский исследователь Э. Симмонс, полагающий, что Толстой, несмотря на настойчивые попытки преодолеть влияние Стерна, и в поздних своих произведениях многим обязан английскому писателю16. Это другая крайность.
Более обоснованной представляется нам концепция Б. М. Эйхенбаума, изложенная им еще в 1920-е годы. Фундаментально исследовав не только ранние художественные произведения Толстого, но и Дневники писателя тех лет, ученый пришел к выводу, что „учеба” у Стерна, как и у некоторых других писателей XVIII века, была важна для русского писателя в плане выработки методологии самонаблюдения. В годы, когда вырабатывалась эта методология, удельный вес стерниански ориентированного детализированного самонаблюдения в творчестве Льва Толстого был чрезвычайно велик; впоследствии этот прием использовался им в более умеренных дозах. Таким образом, согласно Эйхенбауму, не было чрезмерного увлечения Стерном вначале и преодоления его влияния впоследствии, а было творческое усвоение некоторых приемов письма Стерна в период становления Толстого-прозаика.
В справедливости этой концепции убеждают и оригинальные наблюдения самого Б. М. Эйхенбаума, и отдельные наблюдения позднейших исследователей (П. Попова, К. Атаровой и др.). Быть может, она нуждается лишь в небольших коррективах и дополнениях.
Так, думается, автор книги Молодой Толстой несколько переоценивает влияние французского стернианства на начинающего русского писателя, завышает значение французских „посредников” между Стерном и Толстым. Находя следы воздействия прозы Стерна в Дневнике (в частности — в описании поз и жестов) Б. Эйхенбаум пишет; „Вместе с тем это — Стерн, проведенный через французскую традицию и лишенный многих специфическианглийских черт”. О какой же французской традиции идет речь?
Известно, что, помимо Сентиментального путешествия, любимым чтением Толстого на пороге 1850-х годов (не без влияния Дружинина) была книгаженевского беллетриста Р. Тепфера Библиотека моего дяди; Толстой сам писал об этом в 1906 году. Рудольф Тепфер был последователем французского стернианпа Ксавье де Местра. Если, учитывая это, признать влияние более близкого к Толстому по времени Тепфера определяющим, то можно сказать, что автор Детства и Отрочества воспринимал Стерна „проведенным через французскую традицию”. Однако согласиться с этим мнением трудно. Нельзя недооценивать того факта, что Толстой увлекся Стерном, минуя посредничество французских переводчиков. По-видимому, в библиотеке Толстого имелось полное собрание сочинений Стерна во французском переводе. Из французских томиков Стерна (издания 1818 года) Толстой, будучина Кавказе в 1852 г., выписал две заинтересовавших его фразы. Но Сентиментальное путешествие было прочитано Толстым в оригинале, и тогда-то оно взволновало его по-настоящему. Не случайно Толстой берется за перевод романа Стерна.
Понять значение этой работы можно, лишь учитывая, что ни один из существовавших к тому времени переводов нельзя было назвать удовлетворительным. Одни из них, как, например, появившийся еще в 1803 году перевод П. Домогацкого, были „переводами с перевода” (то есть с французского текста). Авторы других переводов, как, например, А. Колмаков, предложивший в 1793 году „перевод с подлинника”, недостаточно хорошо владели английским языком и проявили непонимание мысли Стерна уже в переводе названия, идентифицируя Стерна (автора) и Йорика (героя-повествователя).
Даже появившийся в 1865 году перевод Н. П. Лыжина никак не может быть признан удовлетворительным.
Жена писателя Софья Андреевна, вспоминая об увлечении Толстого Стерном, писала: „Voyage Sentim ental par Sterne”. Сам же Толстой в своихзаписях употреблял либо оригинальное, английское название (.A Sentimental Journey) либо его русский перевод.
Кроме того, думается, что Б. Эйхенбаум, как и ряд более поздних исследователей, несколько завысил роль Р. Тепфера и его книги в становлении Толстого-прозаика. Не исключено, что литературоведы XX столетия оказались под давлением не столько оценок Толстого, сколько оценок Дружинина, в чьем письме Толстому восхищение от книги Тепфера соседствует с критическим суждением о Стерне („Стерн слишком стремится к оригинальности”).Небезынтересен тот факт, что в Дневниках конца 1840-х — начала 1850-х годов нет ни одного упоминания имени Тепфера или его книги, тогда какимя Стерна встречается там неоднократно. Не находим мы имени Тепфера и в „Списке сочинений, произведших впечатление”, содержащемся в цитированном выше письме Льва Толстого М. М. Ледерле. Этих фактов достаточно, чтобы сделать вывод, что книга Р. Тепфера была временным увлечением Толстого, тогда как Сентиментальное путешествие Стерна оставалось в кругу любимых книг великого русского писателя в течение шести десятилетий.
Кроме Стерна и Тепфера, Толстой во время работы над Детством увлеченно читал книги еще двух авторов — Руссо и Диккенса. Увлеченность Девидом Копперфилдом еще раз подчеркивает интерес Толстого к английскому роману, который воспринимался им непосредственно, без „прохождениячерез французскую традицию” .
Интерес Толстого к Руссо — явление иного рода, разумеется, нежели чтение Тепфера или Ксавье де Местра. Интерес к наследию автора Исповеди и Новой Элоизы был глубоким, разноаспектным и устойчивым. ... Стерн (особенно его Сентиментальное путешествие) оказывался в одном рядус Руссо, — замечает Б. М. Эйхенбаум, — его пародийность воспринималась либо как „недостаток”, как чрезмерная болтовня („отступления тяжелы даже у него”), либо как нечто специфически английское, не заслуживающее внимания . ,.
В этом тонком, емком по смыслу замечании со многим нельзя не согласиться. Действительно, Руссо и Стерн для молодого Толстого находилисьв одном ряду: даже в упомянутом „Списке” из письма М. М. Ледерле Исповедь, Новая Элоиза и Эмиль Руссо непосредственно соседствуют с Сентиментальным путешествием. Вместе е тем следует подчеркнуть принципиальную разницу в воздействии этих двух писателей на творческое мышление Толстого.
Значение Руссо для Толстого нельзя ограничить узко литературной сферой; его влияние коснулось м и р о во ззр ен и я русского писателя, тогда как воздействие Стерна ограничилось лишь сферой собственно литературного творчества.
Если сопоставить влияние Руссо и Стерна в рамках этой сферы, то нельзя не сделать хотя бы самого общего разграничения: у Руссо Толстого привлекала исповедальная интонация, проникновенный „автопсихологизм”, тогда как у автора Сентиментального путешествия учился он технике детализированного самонаблюдения, созданию мозаичной картины того процесса, который Чернышевский в рецензии на первые произведения Толстого назвал „диалектикой души”.
К тому же роман Стерна оказал на автора Истории вчерашнего дня, Четырех эпох развития и Детства влияние и в плане композиционном. ДелениеДетства на короткие главы с лаконичными заголовками, не традиционное для русской жезнеописательной прозы, лишенное привычной экспозиции начало первой главы—эти, как и некоторые другие композиционные параметры возникают в прозе Толстого не без стерновского влияния. Говоря о факторах, обусловливающих художественную целостность каждого из ранних произведений Толстого (и в первую очередь Детства и Отрочества), следует признать, что и здесь никак не манифестировалось посредничество „французской традиции”. Именно от Стерна, а не от Руссо или французских стернианпев, берет Толстой схему путешествия. Правда, у русского писателя путешествие совершается, главным образом, во времени. В мире Йорика доминантой является художественное пространство: на фоне и в ходе передвижения по Франции проявляется „чувствительная” натура пастора Йорика. Между тем в мире Николеньки Иртеньева, а тем более в неоконченных произведениях раннего Толстого несомненной доминантой является художественное время.
„... Толстой, как и Стерн, сжимает временной диапазон событий”, — замечает современный исследователь, анализируя Историю вчерашнего дня.К этому можно добавить и то, что в неоконченных произведениях Толстого, равно как и в Детстве, сосуществуют две временные позиции повествователя: 1) позиция ретроспективная и 2) позиция, современная описываемым событиям.
И этот момент в книгах Толстого заставляет вспомнить Стерна, не профильтрованного французским стернианством. Нельзя не отметить глубокой правоты Б. М. Эйхенбаума, подчеркнувшего, что „пародийность” Стерна воспринималась Толстым как „недостаток”. Думается только, что речь здесь может идти не о пародийности исключительно «(отнюдь не все смешные места в Сентиментальном путешествии отмечены пародийностью), но о разных формах проявления комического начала в романе Стерна. Если, например, у другого духовного наставника Толстого — у Руссо — при всей серьезности Исповеди вовсе не исключена автоироническая интонация, то в Детстве „чувствительность” полностью исключает эту комического.
Говоря о „посредниках” между Сентиментальным путешествием и ранними произведениями Толстого, Б. Эйхенбаум указал на неоконченный романН. М. Карамзина Рыцарь нашего времени: „... В Толстом, по-видимому, действовала и русская традиция, идущая от Карамзина, — оценившая Стернакак автора не столько Тристрама Шенди, сколько — Сентиментального путешествия ... Стерн-пародист, опрокидывающий привычные формы английского романа, был слишком чужд русской литературе, едва нащупывавшей почву для развития прозы. Отсюда — специфически русский Стерн, „чувствительный рассказчик трогательных историй...
Эта мысль ученого является, на наш взгляд, весьма плодотворной. Наряду с пониманием стерновского влияния, тщательное исследование творческоговосприятия Толстым традиций русской литературы конца 18 века прольет новый свет на процесс становления Толстого-прозаика.