2011 > Проблеми сучасного літературознавства. Зб. наукових праць. Вип. 15. — Одеса: „Астропринт”, 2011. — С. 6–16.

Изучение русско-американских и американо-русских литературных отношений имеет не столь уж богатую историю. Можно вспомнить целый ряд трудов, посвящённых узким вопросам, вписывающимся в эту проблематику; затрагивается она и в трудах тех историков общественной мысли, которые писали о контактах в развитии социальных идей в обеих странах. Сопоставления же в области политической истории России и Америки начались довольно давно.
Одним из первых обратил внимание на схожесть исторических перспектив двух народов американский литератор Сент-Жан (Ждон) де Кревкёр. В опубликованных в 1782 г. «Письмах американского фермерa» один из персонажей — русский путешественник (его имя-отчество обозначено криптограммой Iw-n Al-z) — признаёт:

«Я вижу в нынешних американцах зерно будущих наций, которые заполнят этот безграничный континент. В некоторых отношениях русские могут сравниться с вами. Мы — тоже новый народ, я имею в виду новизну знаний, искусства и совершенствования [выд. мной — М. С.].»

Это показывает, какие предпосылки могли породить интерес к России и Америке; возможно, мы ближе друг другу, чем это представляется… [3, 262].

Интерес к духовной жизни России проявился и в другом сочинении этого просветителя — «Путешествие в северную Пенсильванию и штат Нью-Йорк» [4, 34–42; 310–322].

В середине XIX в. практически де Кревкёр получил своё развитие и некоторую конкретизацию в трудах двух видных мислителей своего времени. Один из них — французский историк и политический деятель Алексис де Токвиль — в известной книге «Демократия в Америке» (1835 г.) отмечал:

«В настоящее время есть две великие нации в мире, которые, похоже, движутся в одном направлении, хотя начинали с разных концов: я имею в виду русских и американцев. И те, и другие развивались незамеченными. Тогда как внимание человечества было направлено в другую сторону, они вдруг заняли самое значительное место среди народов, и мир узнал об их существовании и величии примерно в одно время…» [18, 430–431].

Другим мыслителем был А. Е. Герцен, который в 1849 г. в своей статье «La Russie» высказал мысль об исторической общности России и Америки, а затем неоднократно повторял это. Так, в предыдущей статье «Колокола» от 1 декабря 1858 г., озаглавленной «Америка и Сибирь», он особенно подробно рассуждал об «избирательном сродстве» России с североамериканскими штатами (словосочетание «избирательное сродство» является переводом названия романа Гете «Die Wahlverwandschaften» (1809)), об их общности в разных сферах, включая — не в последнюю очередь — и предовую мысль, которая в обеих странах, по мнению автора, «Было и есть», работала в одном направлении [2, 398–403].

Три совершенно разных автора, независимо друг от друга, подметили не только историческую или географическую, но и духовную общность, которую, развивая, интересно проследить также на материале развития национальных литератур. Вполне очевидно, что в сложной истории искусства, обусловленной опосредованными влияниями общественной эволюции, «избирательное сродство» отнюдь не всегда бросается в глаза.

«Эволюция литературы, как и других культурных явлений, — по меткому замечанию Ю. И. Тинянова, — не совпадает ни по темпу, ни по характеру (вводя специфичность материала, которой она обладает) с рядами, с которыми она соотнесена…» [6, 277].

Тем более целесообразным представляется типологическое изучение двух литератур в их историческом развитии. Следует признать, что в силу ряда причин деятельный интерес к русско-американским литературным отношениям явно запаздывал. Он не мог реализоваться в теоретических обобщениях к американской литературе в русской науке и ещё более редких выходах американской критики к русской словесности, которые имел место в XIX веке.

С рубежа XIX–XX вв. и до Второй мировой войны протекал эмбриональный период отечественной американистики. Всплывший был в 1944–45 гг. взаимный интерес литераторов обеих стран к культуре союзников по антифашистской коалиции был сразу же после войны резко заторможен. В США разгулялся маккартизм и не способствовал развитию славистики. В России в разгар холодной войны было, по сути, ограничено свободное, хоть и зашоренное идеологически чтение, развитие американистики.

Возродившись в 1960-е гг., она занялась прежде всего критическим осмотром текущей литературы, а уже затем — историей американской словесности. В 1970–80-е гг. появлялись и отдельные работы, посвящённые контактным связям между двумя литературами [14]. Близкие культурные явления рассматривались лишь там, где были очевидны генетические связи. Между тем ещё современник Александра Веселовского специалисты привлекали «возможность изучать сходные явления в нескольких параллельных рядах фактов…» [1, 39].

В сопоставлении двух выделенных национальных литератур компаративистика заметно отставала от развития научной методологии. В части, долгое время не уделялось внимание возможности типологического исследования эволюции американской и русской поэзии, прозы и драматургии в широком историко-культурном диапазоне; актуализированные на ранних этапах изучения различия заслоняли существовавшую общность. Даже если ограничиться материалом двух с небольшим столетий (литература самостоятельного американского государства и новая русская литература), то и здесь внимание специалистов могло привлекать отнюдь не единичные, а более общие, масштабные типологические сходения. Ограничились выделением трёх блоков проблем.

Вполне очевиден комплекс вопросов, связанный с пониманием аналогичности проявлений в обеих странах в начале 1860-х гг., общественно-политических поворотов и их роли в развитии национальных литератур. Соединённые Штаты пережили в 1861–65 гг. Гражданскую войну, исход которой не только привёл к консолидации американского внутреннего рынка и созданию единой для всего государства политико-правовой системы, но также повлиял и на развитие американской культуры.

То же можно сказать об отношении к развитию американской культуры. Это уже можно назвать отражением критического права в Российской империи, как бы не относиться к определению «великой реформы» — вполне уважительно или с изрядной долей иронии.

«Освобождение крепостных крестьян может быть названо великой реформой, — уверенно пишет американский историк Николай Рязановский. — Его можно сравнить, например, с почти одновременным освобождением четырёх миллионов чернокожих рабов в Соединённых Штатах, достигнутым в результате той же Гражданской войны, а не путём мирного, правового процесса…» [17, 372–373].

И Гражданская война в Штатах, и реформа в России были в немалой степени подготовлены предыдущей общественной мыслью, едва ли не главной трибуной которой была художественная литература. В поводовку вошли слова Авраама Линкольна, произнесённые при встрече с автором «Хижины дяди Тома»: «Это та маленькая женщина, которая вызвала большую войну?» Помощь Бичер-Стоу, возможно, вдохновила и Джона Уитера, и целый ряд писателей и публицистов 1840–50-х гг., занимавшихся откровенно аболиционистской позицией [8, 563–583].
Обратившись к предреформенной России, мы можем составить не менее представительный список произведений литературы, существенно повлиявших на подготовку общественного мнения и сыгравших свою роль в доказательности необходимости освобождения крестьян. «Записки охотника» Тургенева, стихи Некрасова, повести Григоровича («Деревня», «Антон Горемыка»), и этот ряд можно долго продолжать. В книге П. А. Кропоткина «Идеалы и действительность в русской литературе» есть интересное замечание о Григоровиче: «…Этот полурусский [очевидно, имелось в виду то, что мать Григоровича была француженкой. — М. С.] был одним из тех, кто показал России такую же услугу перед отменой крепостного права, как Гарриет
Бичер-Стоу — Соединённым Штатам своим описанием страданий рабов-негров…» [7, 223–224].

Представляет несомненный интерес и изменение литературной ситуации в каждой из стран после происшедших в 1860-е гг. изменений. «Когда мы говорим о смене больших направлений и стилей, — замечает В. М. Жирмунский, — то подразумеваем изменение как общественной идеологии, так и среды её художественного воплощения…» [5, 70]. В американской литературе, начиная с Гражданской войны, по меньшей мере, две волны расцвета
романтического искусства, начинаются процесс ускоренного становления и развития реализма европейского образца; в русской литературе 1860-е годы — период модификации реализма, время поиска принципиально новых путей творческого обновления реалистической прозы и драматургии.

Вопрос о воздействии политических перемен и поворотов в общественно-политической истории на литературный процесс в обеих странах совсем не прост и не может быть оценён однолинейно. С одной стороны, нельзя отметить, что послереформенные годы правления Александра II в России и
период Реконструкции, а также рубеж 1870–80-х гг. в Соединённых Штатах отмечены очень богатой и насыщенной литературной жизнью. Помимо активизации литературной журналистики, можно вспомнить о важнейших событиях в художественной литературе. В России появляются такие
шедевры, как «Отцы и дети» И. С. Тургенева, «Война и мир» и «Анна Каренина» Л. Н. Толстого, «История одного города», «Современная идиллия» и «Господа Головлёвы» М. Е. Салтыкова-Щедрина, лучшие романы Ф. М. Достоевского и т. д. В Америке это время публикации произведений Уильяма Дина Хоуэллса, сборника стихов Уолта Уитмена «Листья травы», повести «Дейзи Миллер» и романа «Женский портрет» Генри Джеймса, ряд книг Марка Твена, время создания не ставших к изданию, к сочинению, известных современникам стихов Эмили Дикинсон…

Одним из главных изменений после Гражданской войны в Штатах и реформы в России стала не сразу и не всеми подмеченная трансформация общественного сознания — социально-психологическая трансформация человека. Американцу, и прежде всего южанину, предстояло осознать, что изменилось не только правосознание, но и статус всего государства и отдельного штата, в которых он существовал [10, 21–29].

Понимание истинного смысла реформы 1861 г. и её последствий было открытым орехом для многих русских людей из самых разных слоёв общества (вспомнить хотя бы Чеховского Фирса, опередившего реформу — «волю» — как «несчастье»).

Да и проблемы крепостничества, происшедшие в ту пору серьёзные изменения в сознании мыслящих людей в России, дают понять, что точнее многих современников ощущал эту проблему Тургенев. Можно, конечно, с аналитической беспристрастностью принять барственно-категорическую оценку: «Накануне», несмотря на добрые намерения, в художественном отношении наименее удавшийся Тургенев роман… [13, 66].

Но в аспекте начатого разговора как не вспомнить общественной интуиции Тургенева: роман «Накануне» появился в 1860 г., то есть «накануне» реформы, которую сегодня некоторые историки необоснованно характеризуют как если не наиболее удачную, то хотя бы наименее неудобную из русских революций.

К этому можно добавить, что роман «Отцы и дети», вскрывший, как никакое другое произведение того времени, произошедшую в России «трансформацию человека», увидел свет в 1862 г., то есть через чере­з год после реформы.

Но была и обзорная история медали в литературной жизни России и Америки конца 60‑х — начала 70‑х гг. XIX века русских историков литературы, пожалуй, первым в XIX в. отчётливо показал об этой оборотной стороне Д. П. Святополк-Мирский, чья «История русской литературы» долгое время оставлялась в российском научном обиходе, но была и остаётся широкого популярного в англоязычном филологическом мире.
«...Реформы проявили огромные перемены в русской жизни и открыли новые каналы для честолюбивых и энергичных людей, которые при прежнем режиме, возможно, вынуждены были обращаться к сочинению стихов или прозы...» [11, 304]. Действенно, изменившаяся общественная ситуация привлекала многих молодых одарённых разночинцев в адвокатуру или науку, и — как следствие — привлив молодых сил в литературу, где тот задавал уже признанные мастер, заметно сократился.
В Америке изменение общественно-политической ситуации вызвало в чём-то схожие перемены. «Гражданская война, Реконструкция и экономически бум продемонстрировали, насколько неизначально стала роль поэта в Америке», — пишет об одной из граней этого процесса М. Паттерсон [16, 242].
Можно согласиться с обобщающим замечанием Д. Мирского: «Было бы ошибкой считать, что в условиях большей свободы литература и искусство непременно прогрессируют более, чем при деспотизме. Чаще наблюдается обратное...» [11, 304]. Подтверждения справедливости этого суждения можно отыскать и в истории американской литературы (в частности, в период Реконструкции), и в литературе России (включая и новейший этап её развития).
Неосуществленность в более или менее полной мере идеалов и надежд, связывавшихся с событиями начала 1860‑х гг., вызвала в обеих странах также реакцию совсем иного рода. Скажем хотя бы о значительном усилении сатирического начала в литературном творчестве. В русской литературе это заметно и в драматургии (А. Н. Островский, А. В. Сухово-Кобылин), и в прозе (М. Е. Салтыков-Щедрин), и даже в поэзии (А. К. Толстой, Н. А. Некрасов). В творчестве некоторых из названных писателей эволюция в сторону панорамно-сатирического восприятий российской действительности произошла под явным воздействием социальных процессов. «В 60‑х годах, — метко высказался о ведущем русском сатирике той поры Д. Н. Овсянников-Куликовский, — в демократизме Салтыкова прозябала перемена, совершенно аналитичная той, которую мы отметили в поэзии Некрасова. Народническая окраска пошла на убыль. Переход Салтыкова от прежней — народнической точки зрения к новой, которую можно назвать «рационально-демократической», отразился в «Сатирах в прозе», печатавшихся в «Современнике» с начала 60‑х годов...» [15, 280–281].
Аналогичное усиление сатирического начала наблюдается и в американской литературе периода Реконструкции. Вспомнить хотя бы богатейшую фельетонистку западных штатов, её произведение — Марка Твена, даже «Словарь Станы» Амброза Бирса, изданный позднее, но создававшийся на протяжении ряда предшествовавших лет и др. В ту пору, когда самые крупные поэты и прозаики национальной литературы (Эмили Дикинсон и Генри Джеймс) стали — каждый по‑своему — экспистами (англ. escape — побег, бегство), резко дистанцировавшись от американской буржуазности, ставшее чрезвычайно популярным сатирическое отторжение действительности достигло высокого уровня во «внутренней» литературе, обращенной к основной массе американских читателей. Пусть нерoвный в художественном отношении, но остро актуальный роман Марка Твена и Ч. Д. Уорнера «Позолоченный век» (“The Gilded Age. A Tale of To-day”) дал весьма точное определение своему времени.
В литературе этого периода в России нетрудно заметить, как произходит более резкое расслоение интеллектуальных и творческих сил. «Бороться за свободу народа от крепостного рабства можно было и под знаменем славянофильства, и под знаменем западничества; рука об руку шли в эту борьбу и Хомяков, и Белинский, и Аксаков, и Герцен... Но теперь, после 19 февраля [1861 г. — М. С.] неминуемо должна была произойти более резкая дифференциация в среде русской интеллигенции...» [6, 3]. Это наблюдение способно натолкнуть исследователей на другую блок проблему в аспекте избранной темы. Споры между славянофилами и западниками, а позднее — между почвенниками и западниками в России вызывают ассоциацию с аналогичными дискуссиями в Америке. Примерно в ту же пору, когда славянофильство оформлялось как идейное направление (и даже чуть раньще), в Штатах сложилась группа «Молодая Америка», ратовавшая за национальную самостоятельность американской литературы против адептов взгляда на свою культуру как по­дражательную и вторичную по отношению к европейской. После Гражданской войны объём и островатolemiki возрастает.
С одной стороны, консолидация Америки привела к росту сторонников патриотической концепции, с другой — по обстоятельству замещения Дж. Мартина — когда уже все девственные земли были освоены в самой Америке, американцы в массовом порядке стали открывать для себя Европу [10, 21–29], оказываясь пред необходимостью выборa собственнoй позиции в упомянутой проблеме.
Спор этот — явный или скрытый — так или иначе давал себя знать в американской литературе, например, в «Простаках за границей» Марка Твена, в ряде книг Хоуэллса и Генри Джеймса. Хотя столкновения столь разных взглядов — своеобразного понимаемого патриотизма и равнения на Европу — имели место около полутора веков тому назад, они становились предметом дискуссий и основных литературных мнений в обеих странах и позднее — в США: в Америке с особой силой на рубеже 1920–30‑х гг., и в России — во времена стaгнации, перестройки и вплоть до настoящeго времени, когда всё более громко, а то и агрессивно заявляет о себе т.н. национально-патриотическая идеология [12, 302–313]. Современная модификация полемики между двумя традиционными, но видоизменяющимися направлениями художественной мысли в обеих странах представляет особый комплекс проблем, заслушивающих внимания историков литературы.
Конечно, следует различать патриотизм идеологический и, фигурально выражаясь, бытовой. Над бытовым патриотизмом малообразованных американцев посмеялись ещё Чарльз Диккенс в «Американских заметках» и «Мартине Чезлвите». Да и нынешние формы такого явления становятся нередко поводом для филетонного юмора. Казусы российского квасного патриотизма тоже были не раз под прицелом сатириков на подражении послевоенного века. Подлинный же патриотизм в литературах обеих стран проявлялся зачастую в виде сильной критико-обличительной тенденции.
Так, в России после при­гранной Крымской войны появилась «обличительная литература», резко критиковавшая пороки администрации; в творчестве Салтыкова-Щедрина эта тенденция обрела огромную художественную силу. Аналогич­ное явление наблюдалось в американской публицистике более
позднего периода, это так называемые «разгребатели грязи» (muckrakers) начала ХХ века. Возрождение такой продуктивной тенденции было заметно также в американской литературе начала 1970‑х гг. — имеется в виду «литература национальной самокритики», а спустя десятилетие в русской литературе и журналистике времени «перестройки» подобное направление проявило себя прежде всего в художественном осмыслении злободневных моментов национальной истории.
Каждый из намеченных блоков вопроса требует, несомненно, основательной разработки и в отдельности, и в их исторических взаимосвязях. Претендуя лишь на постановку проблемы, хотел бы обратить внимание на очевидную актуальность исследований типологических судеб в истории двух богатых национальных литератур. В таком исследовании важно обратиться от упрощений, ведь «самое понятие сопоставимости», по мысли Ю. М. Лотмана, раскрывается часто «как диалектическое единство совпадений и несовпадений...» [9, 101–102]. Однако изучение поставленной проблемы может пролить кардинально общие моменты в истории двух мощных культур и приблизить нас к научному пониманию сложного, но неоспоримого единства мирового литературного процесса.
ЛИТЕРАТУРА

1. Веселовский А. Н. Историческая поэтика / А. Н. Веселовский. — М., 1989. — 404 с.
2. Герцен А. И. Собр. соч. в 30 томах. Т. 13 / А. И. Герцен. — М., 1960. — 423 с.
3. Hector J., de Crevecoeur S. I. Letters from an American Farmer / J. Hector, S. I. Crevecoeur. — New York, 1904. — 294 s.
4. Crevecoeur S. I. Journey into Northern Pennsylvania and the State of New York / S. I. Crevecoeur. — Ann Arbor, 1964. — 382 s.
5. Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение. Восток и Запад / В. М. Жирмунский. — Л., 1979. — 270 с.
6. Иванов-Разумник Р. В. История русской общественной мысли. Т. 2 / Р. В. Иванов-Разумник. — СПб., 1911. — С. 322.
7. Kropotkin Prince. Ideals and Realities in Russian Literature / Kropotkin Prince. — Westport, Conn., 1970. — 324 s.
8. Literary History of the United States. — London; New York, 1974. — 583 s.
9. Лотман Ю. М. Статьи по типологии культуры / Ю. М. Лотман. — Тарту, 1970. — 165 с.
10. Martin J. Harvests of Change. American Literature 1865–1914 / J. Martin. — Englewood Cliffs, N. J., 1967. — 329 s.
11. Mirsky D. A History of Russian Literature from its Beginnings to 1900 / D. Mirsky. — New York, 1958. — 374 s.
12. Митрохин Н. Русская партия. Движение русских националистов в 1961–1985 гг. / Н. Митрохин. — М., 2003; М. Г. Соколянский. О феномене «Юго-Запада» в советской литературе 1920–30-х гг. и его позднейшей рецепции // Семантическая поэтика русской литературы / М. Г. Соколянский. — Екатеринбург: Уральский гос. пед. ун-т, 2008. — С. 302–313.
14. Nabokov V. Lectures on Russian Literature / V. Nabokov. — New York; London, 1981. — 234 s.
15. Николюкин А. Н. «Литературные связи России и США. Становление литературных контактов / А. Н. Николюкин. — М., 1981. — 262 с.
16. Овсянников-Куликовский Д. Н. Литературно-критические работы: в 2-х томах. Т. 1 / Д. Н. Овсянников-Куликовский. — М., 1989. — 291 с.
17. Patterson M. R. Authority, Autonomy and Representation in American Literature. 1776–1865 / M. R. Patterson. — Princeton, 1988. — 272 s.
18. Riasanovsky N. V. A History of Russia / N. V. Riasanovsky. — New York; Oxford, 1984. — 393 p.
19. Tocqueville. Democracy in America / Tocqueville. — New York; Oxford, 1947. — 481 s.
20. Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино / Ю. Н. Тынянов. — М., 1977. — 573 с.