2015 > Toronto Slavic Quarterly, № 54, 2015. — С. 86–96

Стихотворение это достаточно популярно. Оно нередко цитируется и в работах о поэзии Эдуарда Багрицкого, и тогда, когда речь заходит о пушкинской теме в русской поэзии ХХ века, и в многочисленных публикациях авторов, интересующихся историей Одессы и специализирующихся в области литературного краеведения. В самые авторитетные издания вошло оно в таком виде:
Клыкастый месяц вылез на востоке,Над соснами и костяками скал...Здесь он стоял...Здесь рвался плащ широкий,Здесь Байрона он нараспев читал...Здесь в дымномГолубином опереньеИ ночь и мореСтлались перед ним...Как летний дождь,Приходит вдохновенье,Пройдёт над моремИ уйдёт, как дым...Как летний дождь,Приходит вдохновенье,Осыплет сердцеИ в глазах сверкнёт...Волна и ночь в торжественном движеньеСлагают ямб...И этот ямб поёт...И с той поры,Кто бродит берегамиСредь низких лодокИ пустых песков, -Тот слышит кровью, сердцем и глазамиРаскат и россыпь пушкинских стихов.И в каждую скалуПроникло слово,И плещет словоМеж плотин и дамб,Волна отхлынетИ нахлынет снова,-И в этом беге закипает ямб...И мне, мечтателю,Доныне любы:Тяжёлых волн рифмованный поход,И негритянские сухие губы,И скулы, выдвинутые вперёд...Тебя среди воинственного гулаЯ проносилВ тревоге и боях,«Твоя, твоя!» - мне пела МариулаПеред костромВ покинутых шатрах...Я снова жду:Заговорит трубоюМоя страна,Лежащая в степях;И часовой, одетый в голубое,Укроется в днестровских камышах...Становища раскинуты заране,В дубовых рощахГолоса ясней.Отверженные,Нищие,Цыгане –Мы подымаем на поход коней...О, этот зной!Как изнывает тело, -Над Бессарабией звенит жара...Поэт походного политотдела,Ты с нами отдыхаешь у костра...Довольно бреда...Только волны тают,Москва шумит,Походов нет как нет...Но я благоговейно подымаюУроненный тобою пистолет...1
По сведениям, сообщённым В. Нарбутом, самая первая публикация стихотворения не установлена. Создание стихотворения в его первоначальной редакции датируется 1923 годом, когда исполнилось сто лет со времени прибытия ссыльного Пушкина в Одессу. Вторая редакция с существенными изменениями текста увидела свет в 1929 году в первой книжке журнала «Октябрь». К стотридцатой годовщине со дня рождения Пушкина, в том же 1929 году, стихотворение было опубликовано в газете «Известия Одесского губисполкома, губкома КП(б)У и губпрофсовета», а также в еженедельном журнале «Красная нива» (№ 21), где автор вернулся в нескольких местах к первоначальному варианту. Таким образом, история читательского и литературнокритического восприятия этого произведения начинается именно с 1929 года. Не во все прижизненные издания стихов поэта стихотворение вошло: оно не было включено, в частности, в однотомник, составленный Корнелием Зелинским и вышедший в год смерти Багрицкого.
Обращают на себя внимание текстуальные изменения в публикациях стихотворения, осуществлённых в разные годы. Например, в первой редакции начало было следующим:
«Горящий месяц светит на востокеНад горечью деревьев, звёзд и скал…»
Заметим, что именно эти первые строки перерабатывались поэтом несколько раз. Всеволод Азаров объяснял самую первую правку так:
«Багрицкий был приверженцем реализма в поэзии, его не могли удовлетворить такие образы, как «горящий месяц», «горечь звёзд». Он преобразил эти строки в:«Горячий месяц тлеет на востокеНад одиночеством пустынных скал…»
Как бы ни относиться к предложенному Азаровым объяснению внесённых исправлений, нельзя не признать, что в его статье уверенно констатируется сам факт явной неудовлетворённости поэта ранним вариантом своего произведения.
И только в 1929 году появляется новая редакция текста, избавленная от избитых образов и приобретшая выразительное аллитеративное звучание:
«Клыкастый месяц вылез на востокеНад соснами и костяками скал…»
Впрочем, этим исправления не ограничились. Так, в первой редакции после слов «И скулы, выдвинутые вперёд» шла ещё и такая строфа:
«И на бульваре,У скамьи железной,Мне кажется,Ты смотришь сквозь туман,Как из Италии, тебе любезной,Плывёт судов крылатый караван…»
В последней редакции эта строфа уже отсутствует. В строке «Перед огнём в покинутых шатрах» слово «огнём» было заменено на более подходящее и по смыслу, и по звучанию – «костром». Были удалены и стихи: «А за спиною – город торопливый…» и «Умчались романтические бредни…». Исчезла также усечённая строка «Струится Днестр…», предназначавшаяся как предварение последней строфы:
«Струится Днестр…Я не снесу трагического груза,Чернила высохли,И рифмы нет.Прости меня, классическая муза, –Я опоздал на девяносто лет».
В следующем варианте заключительные строки были изменены:
«…Подай же мне, классическая муза,Уроненный когда-то пистолет».
Сравнивая этот вариант конечной строфы с более поздней редакцией, легко заметить, насколько целесообразны были внесённые поэтом исправления. Последняя редакция несёт на себе следы основательной работы Багрицкого над текстом и, безусловно, превосходит ранние варианты как в смысловой точности, так и по образности и эвфонии. Удалены тривиальные образы («трагический груз», «высохшие чернила», «классическая муза»). В первых двух стихах последней строфы стала ощутимой связь с предыдущими строфами, а в последнем стихе появилось прямое обращение к Пушкину – обращение вполне резонное, поскольку обсуждаемое стихотворение, несмотря на его название, является в большей мере произведением о Пушкине, нежели о городе. К тому же во всей строфе появилась выразительная аллитеративность взрывных велярных звуков.
При всём при том, несмотря на многие внесённые изменения, сохранилась в окончательной редакции текста строфа, способная вызвать вопросы и сомнения:
«Я снова жду:Заговорит трубоюМоя страна,Лежащая в степях;И часовой, одетый в голубое,Укроется в днестровских камышах…»
Прежде всего поражает приблизительность рифмы «степях / камышах», особенно если учитывать обострённый поэтический слух Эдуарда Багрицкого и его тяготение к точной акустической рифме. Речь идёт не о простейшем совпадении концевых повторов или фонетически точных созвучий. Багрицкий в пятиритмическом ямбе мог отдать предпочтение белому стиху, как, например, в некоторых стихотворениях так называемого «уленшпигелевского цикла». В данном контексте речь идёт о рифмованной поэзии, причём значение рифмы для текста подчёркнуто даже самим использованием слова «рифма» и производных от него в разных строфах («рифмованный поход», а ещё в ранней редакции – «рифмы нет»).
Попытка связать мужской рифмой мягкую согласную («степях») с твёрдой («камышах») не сделала бы чести даже начинающему стихотворцу. Можно сослаться на авторитет Б. В. Томашевского, который не допускал никаких исключений из сформулированного им правила: «…Не рифмуются твёрдые и мягкие согласные…» является принципиальным. А уж мягкое смычное «п» и твёрдое фрикативное «ш» абсолютно не созвучны в русском языке, который, по точному замечанию О. Мандельштама, «насыщен согласными», и для которого «пониженное языковое сознание – отмирание чувства согласной». В случае Багрицкого с его тяготением к классической рифме говорить о таком «отмирании» нет никаких оснований.
Неожиданно корявая рифма вызывает немало вопросов, связанных не только со звуковой организацией, но и с семантикой загадочных строк. Соотношение между звуковой оболочкой и семантикой в поэтическом языке не всегда заметно с первого взгляда, однако в талантливом стихотворном произведении оно всегда присутствует. Как писал Роман Якобсон:
«…Связь между означающим и означаемым, существующая на всех уровнях языка, приобретает особенное значение в стихотворном тексте, где интровертивный характер поэтической функции достигает своего апогея…»
В унисон с этим видным филологом-теоретиком, выдающийся поэт второй половины ХХ века Давид Самойлов, исходя не в последнюю очередь из личного творческого опыта, утверждал:
«…Рифма является тем элементом стиха, где смысл и звук неминуемо и обязательно сходятся и пребывают в единстве…»
Багрицкий, сочетавший, по воспоминаниям близко знавшего его К. Г. Паустовского, «самозабвенную любовь к поэзии» с «огромной поэтической эрудицией», несомненно, это чувствовал.
Неточность рифмы побуждает внимательнее отнестись к содержательному наполнению всей строфы и отдельных её строк. «Моя страна, лежащая в степях…» – речь, разумеется, идёт о Советском Союзе. Однако возникает вопрос: насколько «степной» была зона страны, о которой пишет поэт? У Багрицкого в стихах того же периода «страна» ассоциируется с другими ландшафтно-климатическими зонами. Например, в стихотворении «СССР» (1924) говорится:
«Она в лесах, дорогах и туманах,В болотах, где качается заря…»
А в стихотворении «Смерть» (1924) трижды повторяются строки:
«Страна в снегах,страна по всем дорогам /Исхожена морозом и ветрами».
Следовательно, не всё в «степях» совпадает с общим поэтическим ландшафтом Багрицкого. Если бы вместо вызывающей сомнения строки использовалось более резкое выражение, допустимое поэтикой автора, например:
«Моя страна, погрязшая во вшах…»
то сомнений в авторстве текста было бы меньше. В поэзии Багрицкого встречается подобная прямая лексика. Так, в стихотворении «О Пушкине» (1924) встречаются строки:
«…Я с Пушкиным шатался по окопам,Покрытый вшами, голоден и бос…»
А в стихотворении «Происхождение» (1930) есть образ:
«съеденные вшами косы».
Раздумья вызывают и строки:
«И часовой, одетый в голубое, /Укроется в днестровских камышах…»
Днестр упоминается и в первой редакции стихотворения: «Струится Днестр…». Название реки встречается в стихотворении «АМССР» (1924), а в другом месте того же текста: «Внимателен сторожевой румын…». В предпоследней строфе канонического текста упомянута Бессарабия. Географически точным будет предположить, что «в днестровских камышах» мог укрываться румынский часовой. Известно, что в румынской армии того времени форма шилась из шерсти серого, зелёного или синего цвета, так что поэт не погрешил против цветового обозначения. Камыши выглядят здесь уместнее, чем «степи», и не вызывают сомнений.
Стих «Укроется в днестровских камышах» завершается многоточием. Непривычное обилие многоточий встречается не только в ранней редакции, но и в окончательном варианте, публикуемом в наиболее авторитетных изданиях Багрицкого. Многоточиями заканчиваются строки: вторая, третья, пятая, девятая, тринадцатая, семнадцатая, девятнадцатая, двадцатая, тридцать третья, тридцать восьмая, сорок четвёртая, пятидесятая, пятьдесят седьмая, шестидесятая, шестьдесят вторая, шестьдесят третья, шестьдесят шестая и шестьдесят восьмая (последняя). Вероятно, некоторые из многоточий несут смысловую нагрузку и вписываются в синтаксический рисунок поэтической речи, однако часть создаёт впечатление недосказанности или вынужденного умолчания.
Все эти обстоятельства наводят на мысль о том, что текст мог претерпеть значительную цензурную правку уже в ходе первых публикаций. Была ли это автоцензура или результат жёстких указаний официальных цензоров, не столь важно: автоцензура, как правило, является производной от чрезмерной бдительности начальственной цензуры.
Следы цензурной правки ранее уже были установлены литературоведами и критиками в других стихах Эдуарда Багрицкого. Так, Бенедикт Сарнов опубликовал и кратко прокомментировал подлинный текст «Стихов о поэте и романтике», при публикации которого существенной правке подверглись строки, упоминающие расстрел Николая Гумилёва. Доцензурный текст стихотворения «Одесса (Клыкастый месяц вылез на востоке)» пока ещё не обнаружен в ходе архивных поисков; только такой материал мог бы служить надёжным источником и основанием для серьёзных текстологических заключений.
Изложенные выше сомнения и предположения можно рассматривать как вопросы, обращённые к будущим исследователям.